Бахытжан Канапьянов

РОМАН В XXI ВЕКЕ

(предпосылки написания крупно-масштабного произведения)

Начало нового века всегда несет в себе и новые литературные произведения. Так было и в начале двадцатого столетия после Абая, который и является основоположником в целом письменный литературы Казахстана того периода. Хотя в XIX веке была уникальная проза (дневники, письма, путевые заметки) у Чокана Валиханова, принятая литературным и ученым светом в Санкт-Петербурге и за рубежом (А. Герцен «Колокол») а в степном пространстве казахских просторов давно уже укрепился эпос, фольклор, написанные тюрко-чагатайским письмом (арабской вязью).

Все это, в основном, кисса - алкисса переходило в память не одного поколения казахского народа, но опять же в основном через исполнения в аульных кругах героического и лиро-эпического эпоса, а также сказок, айтысов и прозаического истолкования священной книги мусульман – Корана. А до прихода Ислама в казахской степи, в каждой юрте, в каждом ауле жили по незыблемому кодексу Тенгри. Анализ казахского эпоса и фольклора убедительно показывает, что в последующем в Ислам ненавязчиво вошли многие демократические каноны Тенгри, имея за собой многовековой образ жизни (от самого быта до философских воззрений кочевника).

 

I

Впервые за годы Независимости всенародно было отпраздновано 550-летие Казахского ханства. От востока на запад, с севера на юг, почти все населенные пункты земли Казахии, и млад и стар, сердцем и душой отметили эту сакральную дату. И не было равнодушных к проведению этого мероприятия. И многих, если не всех, отличало чувство собственного достоинства – вместе с каждым отметить эту дату во имя грядущего, имя которому Мәңгілік Ел!

550 лет – это срединная дата, когда на государственном уровне состоялся этнос казахской нации. Однако и Керей и Жанибек не спустились с небес. Они были представителями своего времени и своей эпохи. И за их спинами было целое многовековье их предков, шежіре многих племен и родов, и каждый род, и каждое племя было уникальным и неповторимым по своей духовной сути, все они образовывали уникальную метафору – степной алаш – покрывало, каждым лоскутом образовывало степные витражи лоскутного одеяла, которое не раз согревало и нас, и наших предков в далекие, прошлые века. Тому свидетельством великий фольклор казахского народа, ландшафт нашей Великой степи и сама топонимика этого ландшафта.

Какие имена и названия местности сохранила для нас, неблагодарных потомков, память народа! Действительно, нет ничего достовернее и прекраснее, чем испытанное временем название места рождения и жизни человека! «Отечественные или родину значащие имена» - так определял народную топонимику М. В. Ломоносов. Незабвенный Каныш Имантаевич Сатпаев в своих путевых тетрадях записывал: «Мыншункур. Тысяча ям. Значит, здесь когда-то были древние выработки. Выяснить!» «Каратас. Черный камень. С этим цветом в народных сказаниях связаны железистые соединения» «Коктас. Синий камень. Можно предположить – там существует медь» «Алтынтабакан. Напоминает о золоте.  И часто не зря!» «Джезказган. Значит - место добычи меди. Точное название!» Так не только геологи находят в недрах богатства. Вспомним Генриха Шлимана, поверившего в историческую достоверность названий рек, морей и городов эпоса Гомера, который прошел по следам «Илиады», благодаря чему нашел и раскопал Трою.

С таким топонимическим ключом можно ориентироваться и на просторах Казахстана. К примеру, всемирно известный Байконур – это богатый прохладным ветром. И действительно, в самые жаркие и знойные дни вдруг потянет прохладный ветерок. Для горячей степи – это истинное благо. Не знаю, откуда приходит туда прохлада, но факт остается фактом. И народ запомнил это и сохранил в своей многовековой памяти. Закрепил в имени земли. А теперь, благодаря космодрому, это имя – название известно всему миру. А легенда о черном волке, которого долго никто из казахов не мог выследить и убить. Матерый и злой черный арлан-каскыр не давался в руки охотникам, жил в глубоких подземных норах. Черный арлан-каскыр прятался в норах не где-нибудь, а именно в холмах у речушки Сокыр, что означает Слепая. С нравом этой речушки связано и название возвышенности Итжон, на ней и раскинулась каменноугольная Караганда. А Итжон означает «собачий хвост». Одним словом, хвост забоя при добыче каменного угля. Долго скрывался черный волк, а теперь его нашли и приручили. 

В горах Улытау, где веками возвышается мазар Джучи-хана, есть легендарная река Терсаккан. В предании «Аксак-кулан-Джучи-хан» поется о хромом диком жеребце, который убил копытом любимого сына хана Джучи. Разгневанный хан повелел истребить табуны куланов. На их пути в Улытау, где находилась их ханская ставка, он приказал прорыть широкий канал Куланутпес, что означает «Не проскакать кулану». Есть и знаменитый кюй-плач «Аксак кулан», исполняемый на кобызе. Все это, и в музыке, и в поэзии, есть художественное отражение реального былого, ибо в Тенгиз-Кургальджинской впадине сохранились и поныне следы Куланутпеса. И есть река Терсаккан – текущая вспять. А захоронение сына Чингизхана, Джучи первыми обнаружили Каныш Сатпаев и Алькей Маргулан еще в те далекие тридцатые-сороковые годы прошлого столетия. 

К месту будет вспомнить и былинную вершину Хантау. Еще мальчишкой в конце пятидесятых годов у подножия этих гор я видел каменные балбалы и захоронения предков из эпохи и окружения Керея и Жанибека.

А на западе полуострова Крым есть небольшая сопка высотой 120 метров, но носит великое имя Кипчак. Это, быть может, единственное название из  тех времен, когда, по выражению моего великого предка, Чокана Валиханова, «жаворонки вили гнезда на спинах баранов», то есть когда «Алаш был Алашем». Однако еще совсем недавно, каких-то пятьдесят - семьдесят лет тому назад на карте довоенного Крыма, которая хранится в моем архиве, было около двух тысяч исторических наименований и названий местности и ландшафта, как говорится, до последнего позвонка кровно связанных с родами и племенами единой казахской нации. Прискорбно осознавать, что свыше тысячи наименований исчезло за годы Советской власти. Вот некоторые из этих исчезнувших названий: 

Конрат, Ораз, Байгельды, Отар, Каралар-Кипчак, Аккоз, Айдар, Алибай, Чаян, Китай, Котыр, Жабага, Арай, Ельток, Багайлы, Алаш, Айсабай, Орта-Кесек, Кара-кият, Коян, Жанатай, Бура, Эски Орда, Азат, Каламбет, Кун Туган, Суюнши, Терен Аир, Жалман, Казаклар, Сокыр, Тубай, Жан Журек, Таш Жарган, Керлеут, Таракташ, Бай Буга, Кунан, Табылды-Асс, Жамал, Улан, Каймак, Кошкар, Куль Садык, Сакал, Танабай, Куль Жакын, Жайляу, Отуз,  Туяк, Кара-Узень, Алма, Арам-Кой, Отарчик, Аиргуль, Орта-Кисек, Аргын, Аргынчик, Азамат, Карабай, Сары-су, Колпак, Азберды, Казан-Берлик, Тау-Кипчак, Барсхан, Тама, Барын, Найман, Джалбылды, Ногайлы, Ауз, Барын, Бай-Онлар, Жарык, Биюк-Найман, Асс-Найман, Жанай, Таук, Алгыз, Жумаш, Кирей, Барак, Кобек, Аппак, Мамбет, Кокей, Кият, Теры, Алатай Табылды, Айтуган, Ботен, Байсары, Мангыт, Бай-Казак, Карт-Казак, Онгар-Найман, Баксы, Корпе, Ак-Мунай, Джан-Торе, Кошай, Орта-Аул, Узунлар, Куль Тобе, Айман, Аргын-Тобечик, Каралар, Туркмен, Бикеш, Алибай, Ас-Табан, Узун-Аяк, Дулат, Тамак, Челябилер, Джалаир, Ногайлы-Ахмат, Тотанай, Айбары, Тогайлы, Кара-Найман, Биечь-Найман, Кадыш, Кара-Меркит, Кереит, Атай, Агай, Киргиз-Казак, Узбек, Аманша, Сары-Кипчак, Абай-Кучук, Тураш, Камбар, Аян, Карабай, Капшик, Козы…

Я специально выбрал только те былые названия и наименования населенных пунктов Крыма, которые полностью, и по корню, и по приставкам, и по окончанию, совпадают на молекулярном уровне с именами и названиями чисто казахскими, без турецких и даже татарских вкраплений.

Интересна сама история приобретения этой довоенной карты. Как известно, в Крыму долгие века проживали не только крымские татары, ногайцы, греки, болгары, турки, но и древнейшие народы – тюрки иудейской веры – крымчаки и караимы. Они без каких-либо заимствований, кроме некоторых татарских слов и выражений, полностью, я бы сказал, на рафинированном уровне, сохранили западно-кипчакский диалект  и словообразования казахского языка. А иногда более выразительны эти словообразования. К примеру, судьбу они обозначают не «тагдыр», а «кызмет болса», то есть была бы работа, а все остальное  приложится. Месяц декабрь в отличии от нашего «желтоксана» звучит более определенно – «согым ай» - время убоя скота на зиму.

Еще во времена студенчества, когда впервые оказался в Крыму, я познакомился с великим крымчаком Давидом Ильичем Реби. Он возродил крымчакский язык, стал единственным ученым – исследователем того языка крымчаков. А этот народ еще до недавнего времени (до 1980 года) считался народом еврейским, так и записывался в пятый пункт советского паспорта. И только благодаря усилиям Д. И. Реби и других патриотов тюркского  мира он стал именоваться, как и в древние века – крымчаками. Давид Ильич Реби поведал мне и о древней религии крымчаков – тенгрианстве, и уже после они, как и караимы, приняли иудейскую веру. У крымчаков очень интересны и занимательны бытовые, молитвенные песни, сохранившиеся в рукописном виде чагатайским и арамейским письмом. Эти молитвы они называют тасур, а рукописи – джонками. Одну из этих джонок Д. И. Реби зачитал мне, и в переводе она звучит примерно таким образом: «Все творения неба и земли, свидетельствую, все вместе свидетельствуют, что Бог един, и был един, и слова, обращенные к нам, считаются величественными, и смысл их в том, что выше всех слов – великий Тенгри! 

Когда душа задумывается о написанных для всего мира книгах и обо всем, что существует кроме тебя, она понимает, что все это создано по велению Тенгри. С начала и до конца существуют север, запад, восток и юг, и всему миру известно, что идет с одной стороны, а что с другой. Все вокруг берет у тебя силу, ты могуч и вечен, Тенгри, а все тленны, поэтому все тебе честь оказывают, и с начала и до конца только ты единый наш отец, Тенгри». Вот он и подарил мне эту карту, за что я навеки признателен ему. Как известно, родственному крымчакам народу караим современную грамматику и словарь создал известный казахский ученый Кенесбай Мусаев, который долгие годы жил в Москве и преподавал в Литературном институте. На настоящее время в разных странах мира проживают несколько тысяч караимов и около четырехсот крымчаков. Во времена второй мировой войны, в годы оккупации Крыма,  крымчаки подверглись геноциду, и у этой древнейшей нации, к глубочайшему сожалению, произошла точка невозврата... А эту карту я храню, как талисман, сверяю по ней имена и названия Крыма и Казахстана. Она и служит мне своеобразным ключом при исследовании великих земель Дешт-и-Кыпчак, Великого Турана и Мәнгілік Ель.

II

 

Тенгрианство и тюрки - это, по сути, рифмующиеся понятия. И эти понятия из века в век наполнялись неистребимым духом наших предков. И до империи Чингисхана и после ее распада, становились неотъемлемой частью и духовной составляющей самой казахской нации. Да и сам Потрясатель Вселенной  был тенгрианцем, был толерантен к религиям мира - иудаизму, буддизму, христианству, исламу. Думаю, что ни к чему споры о национальной принадлежности Чингисхана. Важнее то, что он провозглашен под эгидой ЮНЕСКО Человеком второго тысячелетия. А для нас, казахов двадцать первого века, важно осознавать, что родные края дороже священной земли Египта.          Эта народная мудрость сродни священному запаху емшан, что приходит сквозь сон по ночам тому или иному одноплеменнику, оказавшемуся волею судьбы и истории вдали от очага Родины. Еще из древнего тенгрианства известно, что человек - это не только загадка природы, человек - это центр Вселенной. Как из точки или капли начинает зарождаться мироздание, так и человек несет в своем сердце солнце мироустройства. И для каждого человека его жизнь, его семья, его очаг, его аул, его Родина - это солнце Вселенной. Об этом и стихи Магжана - " Пророк",  "Восток", "Огонь".

По дороге в Тибет, у подножья Эвереста, есть селение Тенгри, а вблизи его озеро Тенгри-Нур. Оно сейчас переименовано в Нам-Цо, как и многие наименования Крыма.  Здесь когда-то побывал Чингисхан, будущий Потрясатель Вселенной, Человек тысячелетия, и всем свои существом принял культ тенгрианства .

Самое быстрое в мире - это молния мысли. И самое вечное, ибо благодаря ей  мы, дети неба, познаем себя и сознаем, что смерти нет, а есть только долгое наше отсутствие. Есть древняя притча небесных монголов-тюрков, чья прародина где-то там, в Тибете:

 «Если, обнажившись до пояса, встанешь в озере Тэнгри-Нур, встанешь так, чтобы нижняя часть спины отразилась в воде, то ниже поясницы появятся пятна небесного цвета. Это отметина Тэнири-Тенгри. И имя теперь тебе – небесный монгол. Имя тебе – тюрк. И в каком бы народе ты ни жил – и у детей твоих, и у детей твоих детей будет это небесное пятно. Они тоже будут посвященными в эту тайну, и в эту небесную связь, а саму тайну никогда не познают». 

И хотя совсем по-другому зовется это озеро в наши дни, связь эта не прерывается. Иногда эти пятна бирюзового цвета именуют «пятнами Чингисхана», но они, эти пятна, были задолго до появления «потрясателя Вселенной» и несли в себе цвет бирюзы – воплощения жизненной силы.

О принадлежности Чингисхана к тенгрианству свидетельствует и то, что в нынешней Монголии изображение Темуджина окаймлено многими символами, характерными для этой небесной религии. К примеру, тибетская свастика - символ огня и вечного движения или санскритское наименование знака-символа, изображающего крест в виде крюка. Кстати, у древних греков этот знак, ставший им известным от народов Малой Азии, а тем, видимо, от таримцев еще в эпоху Александра Македонского... Этот знак у древних греков назывался "тетраскеле" - "четвероногое" или "паук". Он, знак этот, связан с культом Солнца, и с VII века до нашей эры входит в буддийскую символику, означая тайную доктрину Будды. У народов Индии и Ирана этот знак воспроизводился на старинных монетах еще до нашей эры, во времена Авесты, проник в Китай и даже в центральную Америку, где у народов майя олицетворял круговорот Солнца... Одним из прообразов изображения движения Солнца является "трискеле", что в переводе означает три фигуры, три ноги. И этот знак вечного движения встречается и в Японии, и в Сиккиме, и в Бутане, и в Монголии на штандартах Чингисхана.  И этот знак является символом жизни. Необходимо особо отметить, что видоизменив расположение сторон, Адольф Гитлер включил этот знак в свою идеологию арийства и антисемитизма. Однако нельзя путать истинную историю с мракобесием и с коричневой чумой фашизма. этот древний, поистине исторический знак был обнаружен и в древних еврейских саркофагах

Великими тенгрианцами были и Чокан Валиханов, и Лев Николаевич Гумилев, несмотря на его православие. Мудрый Чокан в своем знаменитом шежіре потомков-чингизидов не стал вести родословную от Чингисхана, а только от хана Барака, хотя, разумеется, прекрасно был осведомлен и по Левшину, и по Карамзину, и по своим предкам о своем историческом происхождении. В моей библиотеке есть объемистый том "История Казахстана" Ермухана Бекмаханова еще сороковых лет издания. В этой книге шмуц-титул главы "Колонизация Казахстана" был увенчан цепями рабства для непокорного народа. Я вспоминаю об этом спустя годы и десятилетия, когда на праздновании 200-летия Кенесары внезапно поднялась из-под небес угрожающая песчаная буря, пугающая своей свирепой чернотой собравшийся на праздничный той народ. Словно бы сами небеса не прощали недостойным потомкам то, что они не смогли отыскать голову мятежного хана Кенесары. А на 300-летии Абылай Хана во время аламан-байги пошел стеной проливной дождь-ливень. И многие лошади этой памятной скачки погибли, не дойдя до долгожданного финиша. И это, думаю, тоже печальная дань по только местному празднованию юбилея великого хана Абылая. В духе Кулагера непревзойденного Акана-сери, в духе самой религии Тэнири-Тенгри, которая полна природных таинств. 

Я чту уроки истории и всегда сверяю с ними свои взгляды и суждения своего земного бытия - тенгрианца и гражданина суверенного Казахстана. После великого переселения народов, спустя века, возник древний тюркский каганат. Это наш корень! Так утверждает мой учитель, Мухтар Магауин. Золотая Орда - наш знаменитый улус, установленный сыновьями Чингисхана - нашими предками. Синяя Орда - эпоха, открывшая путь к этническому единству казахского народа и сформировавшая саму государственную систему. Казахская Орда и Казахское Ханство Керея и Жанибека - это строй, окончательно закрепивший названный собственным именем наш народ в качестве этноса. И многие имена и названия племен и родов зарождались на единых когда-то землях Дешт-и-Кыпчак.

Всей нынешней территорией суверенный, независимый Казахстан, так сложилось исторически, обязан сыновьям и потомкам Чингисхана, среди которых, разумеется, и хан Кирей, и хан Жанибек. Многие потомки насмерть стояли между собой в борьбе за власть. Но необходимо подчеркнуть и отметить главное - ни пяди родной земли - Великой степи - они не отдавали внешнему врагу. Наоборот, если надвигалась опасность у ворот Родины, они, забыв все свои межродовые распри, объединялись в единый Казахский Эль, и каждый род, и каждое племя выводило на историческую арену борьбы за независимость своих легендарных батыров и полководцев.

Иртыш и седой Каспий, Хан-Тенгри и Зайсан, Тарбагатай и Алтай, Кокшетау и древний Отрар, Байконыр, Атырау, Актау, Аулие-Ата, Алмалы, Жидели Байсын, Жер Уюк, Казыгурт, Каркара, Туркестан, Тюре-Тумсук... А какие святые имена сохранил народ: Байдабек-баба, Домалак-Ана, Бекет-Ата, Кобыланды-батыр, Сырымбет-батыр, Коркут-ата, Алпамыс-батыр, Ер-Таргын, Баян-Сулу, Кыз Жибек, Ер Тулеген, Ер Тостик...

И эти имена и названия в корне своем дошли до нашего времени. Дошли на молекулярном уровне. Выстраивая на века и столетия этимологию великого казахского духа, казахского народа,  казахской нации. И мы должны быть признательны ходу самой истории, благодаря чему живем на этой уникальной земле, древней и вечно молодой Великой Степи, переданных через потомков Чингисхана, через многолетние распри и мига единения перед врагом, переданных навеки нам, детям Алаша, гражданам суверенного Казахстана, современникам двадцать первого столетия!

 

III

 

Нынешнее поколение знакомится и постигает сокровища устного народного творчества, к сожалению, уже из книг, ибо почти весь фольклор записан за годы двадцатого столетия, и большинство эпоса, сказок, мифов и преданий опубликовано в периодической печати или издано отдельными книгами, количество которых насчитывает не один десяток томов.

Во всем этом есть свои достоинства и свои недостатки, и то, и другое в определенной степени присутствует и влияет на наше сознание и на наш духовный миропорядок.

Хорошо, что все это наконец собрано, пронумеровано, инвентаризовано и хранится в соответствующих анналах библиотек или научно-исследовательских институтов Академии наук.

Хорошо, что труд ориенталистов и собирателей фольклора, их благородные старания и объективность в сборе и подаче собранного материала не прошли даром, ибо их трудами отныне пользуются тысячи и тысячи любителей и профессионалов фольклорных исследований, многочисленные сторонники и фанаты поэтического восприятия мира, да и сами творцы и создатели этой самой изящной словесности.

Хорошо, что память народа, из поколения в поколение хранившая эти сокровища, теперь запечатлена в образе книги или же в образе компьютерной дискеты и посредством всего этого, словно бы материализовавшись, несет нам благородные мгновения прошлого.

Вызывает глубокое сожаление то, что мы в поиске своей литературной опоры в устной традиции, и свое мифо­творчество, и фольклорное восприятие мира, и основы этой самой устной традиции вынуждены черпать из книг, из книжного пространства, проступающего литературными образами сквозь частокол книжного шрифта, или, в крайнем случае, видеть эти основы на файлах наших мониторов, а не быть и не являться непосредственно слушателем и живым свидетелем действа, которое все в одном лице вбирал в себя сказитель эпоса, жырау или жырши. То есть исчезла, и думаю, что навсегда, сама синкретичность фольклорного произведения, его изначальная и первородная слитность, соединение многих видов художественного творчества, когда сказитель в слитном единстве музыки и поэзии не только во всей драме чувств выражал то, что мы сейчас порою называем народным творчеством, он в силу своего мастерства вовлекал в этот «карнавал чувств» и самого слушателя, ради которого сказитель и жил на этом свете, ибо среди слушателей наверняка находились и будущие продолжатели его святого дела. И новый сказитель вносил свою художественную лепту во имя улучшения первоначального варианта народного предания, если этого требовало время, в которое он жил и творил, или же творческий уровень самого произведения. Если же фольклорная вещь по своим творческим параметрам выдерживала испытание временем, то сказитель оставлял произведение нетронутым и был просто прилежным передаточным звеном в этой цепи творчества. Благодарная память народа сохранила для нас не только саму суть фольклорных произведений, она сохранила и имена лучших сказителей. Это – Жанак, Бекет, Шади, Умбетали, Айнабек, Султанбек, Жусупбек и многие другие.

Этих сказителей, которые находились в непосредственном общении с народом, со слушателями и оказывали свое образное влияние, Чокан Валиханов называл «ахунами», а Мухтар Ауэзов – «степными аэдами». Эти определения являются, на мой взгляд, тождественными в смысловом значении понятиям «жырши» и «акын».

Память исполнителя, в данном случае жырши или акына, становилась неотъемлемой частью сознания народа, передавая из поколения в поколение отдельные исторические события художественными средствами фольклора.

«Анализ поэм казахского героического эпоса и событий, о которых они повествуют, – писал в своей книге «Эстетика и эпос» Мирлан Каратаев, – показывает, что перед нами не просто художественное изображение отдельных событий, оставшихся в памяти того или иного жырши или акына. События, на столетия отстоящие друг от друга и, естественно, связанные с разными историческими лицами, в эпосе воплощаются в одном традиционном сюжете с традиционными героями. Память отдельного человека, а также и память народа сохраняет самое значительное в истории. История племен, живших когда-то на территории нынешнего Казахстана и Средней Азии, была насыщена бурными и значительными событиями, глубоко волновавшими народ и оставившими неизгладимый след в сознании народа».

 

IV

 

Как известно, эпоха великого переселения народов, начавшаяся где-то во втором веке нашей эры, в целом завершилась в пятом веке. Она определенно в значительной мере изменила этническую и политическую карту Казахстана, Центральной Азии и Восточной Европы. Уже в шестом веке нашей эры среди евразийских степей господствовали тюрки. Небезынтересно было бы знать этимологию и само значение слова «тюрк».

По утверждению Губайдуллы Айдарова, этноним «тюрк» известен давно. С 522 года нашей эры «тірклер» обозначалось иероглифами, которые читались как «тюркюэ», а иногда «тю-гю». В табгачском языке фонема р отсутствует, поэтому в корне «түрк» звук р выпал, а л в аффиксе лер в силу фонетических закономерностей табгачского языка превратился в ү после рк, благодаря чему эти иероглифы читались как «тю-кюэ».

Допускаю чисто поэтическую вольность, что в «тю-кюэ» прячется и корень слова «такия», то есть тюбетейка в виде шапочки-фески, ибо слово «тюр» или «тюрк» в древнеперсидском языке означало слово «шлем». В связи с этим появление этого племенного названия объясняется так: «Гора лагеря этого народа имела форму шлема, и поэтому этот народ стал себя называть «тю-кюэ» или «тюрки». Такое значение термина «тюрк» внесено в литературу на западе Паркером, в России – Н. Я. Бичуриным. 

А. Н. Бернштам и С. П. Толстов связывают термины «тюрк» с названием социальной организации кочевников. Название «тюрк» или «тюркт» первоначально означало «сила, крепость». Вероятно, сначала лишь одно из племен и, может быть, один из их вождей называли себя «сила, крепость». Но для такого объяснения еще недостаточно оснований и фактов».

Итак, как мы уже отмечали, нынешняя территория Казахстана вбирала в себя Западно-Тюркский каганат, в состав которого входили не только тюрки, но и согдийцы, которые освоили тюркский язык, его традиции и в свою очередь «распространяли в новой среде свое письмо, буддизм, буддийское культовое зодчество». Так происходило взаимовлияние народов этой территории, отразившееся в их этнополитической, материальной и духовной культуре. В Западно-Тюркском, а затем и в Тюргешском и в Карлукском каганатах с приходом и слиянием между собой кимаков, огузов, кипчаков в последующие века устанавливаются политические отношения с Русью, Хазарией, Кавказом, арабским Халифатом, Персией, Индией и Китаем. Странно, что после утверждения политического господства тюрок на территории Казахстана имена почти всех местных племен исчезают со страниц письменных источников. Близкие с тюрками по образу жизни и культуре, они относительно безболезненно влились в состав каганата. Политическое и этнокультурное объединение тюркоязычных племен в составе каганата положило начало процессу консолидации родственных, но разрозненных этносов.

«Среди населения Казахстана, – отмечал М. А. Акинжанов, – бытовали самые различные верования и представления. Основой религии древних тюрков было поклонение Небу (Тенгри) и Земле. Следующим по значению было женское божество Умай – покровительница домашнего очага и детей. Важное  значение в веровании всех племен имели культы предков, священных гор. Значительная часть кочевого населения придерживалась шаманизма, почитала грозные силы природы, духов. Наряду с собственными верованиями в VI–IX веках среди тюркоязычного населения Центральной Азии получили распространение религиозные системы, созданные иными цивилизациями: буддизм, манихейство, христианство, ислам».

Как при таком разнообразии форм существования далекого нашего прошлого определить для себя наиважнейшие векторы и ориентиры, которые изначально помогли бы исторически верно обозначить и диапазон эволюции культуры нашего народа, возврат его письменности и эстетику взглядов их составляющих?..

Великий евразиец Лев Николаевич Гумилев утверждал, что «только тогда можно получить верные результаты, когда мы имеем достаточно обильный и широкий материал. Эта методика, которая одно время применялась в Западной Европе, уступила в наше время место узкой специализации. А узкая специализация не дает возможность сделать верный и убедительный вывод – так как нет сопоставления на широком фоне, и мы не можем знать, случайно ли это совпадение или закономерно».

Учитывая то обстоятельство, что фольклор и древнейший эпос казахского народа вобрали в свою сюжетную линию, в свои образы и явления наряду с вымышленными, фантастическими событиями и реалии того исторического периода, необходимо исследовать и рассматривать эти литературные произведения в непосредственной взаимосвязи с историей, историографией, хронологической летописью исторических событий. И наоборот, исторические события того периода необходимо изучать в тесной связи с литературными явлениями, в первую очередь во взаимообъясняющей системе: история и фольклор.

Это все, разумеется, не требует каких-либо доказательств, ибо это все лежит на поверхности нашего сознания, является аксиомой и отправной точкой подобного поиска, однако историку, литератору и ученому необходимо, на мой взгляд, принять за основную закономерность то, что история литературы и литература истории – в принципе тождественные понятия именно в том аспекте, который определил для себя и всегда следовал ему Л. Н. Гумилев.

Возьмем эпос «Козы Корпеш и Баян Сулу» в качестве наглядного примера неумирающей древности нашего фольклора и памятники древнетюркской письменности – надписи о жизни и борьбе Тоньюкука, Бельге и Кюль-Тегина.

В историческом ракурсе они ровесники, так же создавались в одно историческое время. Надпись, посвященная Кюль-Тегину, является своеобразным историческим и литературным документом, запечатленным рукой человека и свидетельствующим о возрасте самой письменности не только казахов, но и огузов, кимаков, уйгуров, кыргызов и других тюркских племен, ибо  эта надпись высечена руническим письмом, единым для тюркских народностей того периода, и полна литературных образов и явлений, характерных для фольклорных произведений этих тюркских племен.

Народы и племена «он оқ», «татары», «табгач», сепары (авары), кырқ азы (кыргызы?), «кытаны» (тунгузы?), «тартушы», «таты» (инородцы?), тупуты (тибетцы), тургеши (тюргеши) и многие другие народы и племена запечатлены в этой надписи, посвященной подвигам полководца Кюль-Тегина.

Орхоно-енисейские надписи наряду с табгачским на этой стеле подчинены единой фонетической основе – тюркской – их звуковой состав несет в себе единый древнетюркский диалект, и, что самое главное, с незначительными изменениями он составляет незыблемую основу современного казахского языка, а также языков других тюркских народов, когда-то населявших Великий Туран.

Кюль-Тегин – сын Кутлуга, младший брат Бильге-кагана (Могиляна), родился в начале 685 года, скончался в 731 году. Надписи на китайском (табгачском) и тюркских языках сохранились и открыты Н. М. Ядринцевым в 1889 году. К слову, интересно проследить научные открытия, совершенные единомышленниками Чокана Валиханова.

В 1856 году П. П. Семенов совершил путешествие на Тянь-Шань и спустя пятьдесят лет, в 1906 году, получил указом царя приставку к фамилии и стал Семеновым-Тянь-Шанским. В 1874 году Г. Н. Потанин отправился в Монголию, увидел Туву, совершил путешествие от Пекина до города Ланьчжоу через страну Ордос и достиг Тибета. В конце XIX века Н. Венюков посетил Юго-Восточную Азию, Малайзию и Индонезию, а Н. М. Ядринцев опубликовал в Санкт-Петербурге труды «Орхонская археологическая экспедиция, 1892–1899 гг.».

«Есть день, который должен быть отмечен на календаре тюркологии красным числом, – 25 ноября.

Первым в мире узнал, что у кочевых тюрков была своя письменность, датский рунолог Вильгельм Томсен. 25 ноября 1893 года ему удалось выделить из текстов орхонских надписей первое слово – Тенгри», – подчеркнул Олжас Сулейменов в своей знаменитой книге «АЗ и Я».

Датский ученый Вильгельм Томсен в 1893 году научно обосновал тюркское происхождение данного памятника. «Благодаря открытию памятника Кюльтегина оказалось возможным прочтение рунического письма, и данная проблема привлекла внимание практически всех историков и филологов, в круг интересов которых входила история тюркской культуры. Кроме того, велика заслуга
Н. М. Ядринцева в противодействии европоцентристским теориям, утверждавшим о невозможности наличия азиатских центров происхождения культуры.

15 декабря 1893 года на заседании Датской королевской академии наук В. Томсен представил свой перевод рунических текстов, найденных на берегах Орхона.

Это было подлинно историческое, поистине великое научное открытие датского ученого в мировой лингвистике. После пятнадцати столетий забвения заговорили древнетюркские руны. Так был найден ключ к дешифровке древнетюркского письма».

Надпись эта выбита на камнях-стелах и повествует о жизни и борьбе крупнейших тюркских полководцев и правителей Кюль-Тегина, Тоньюкука, Бильге-кагана. Автором одной из надписей, посвященных Кюль-Тегину, был ученый и поэт Йоллыг Тегин.

Этот памятник обследован рядом экспедиций Финно-угорского общества, которые возглавлял Х. Гейкель, и экспедицией Российской Академии наук под руководством
В. В. Радлова. В 1902 году памятник осмотрел и описал английский консул К. Кэмбэлл, в 1909 году – де Лякост, в 1912 году его освидетельствовал В. М. Котвич. Детальное обследование было совершено в 1958 году монгольско-чехословацкой экспедицией. Много научного труда в расшифровке текста и его значения для научного мира было вложено казахскими учеными С. Аманжоловым, Г. Айдаровым, А. Курышжановым, А. Аманжоловым, М. Жолдасбековым, О. Сулейменовым, А. Есенкуловым, Б. Каимовой, Б. Кульмагамбетовой, А. Хасеновой и др.

При раскопках 1958 года была изучена часть двух сидящих фигур – портретное изображение Кюль-Тегина, его жены и голова Кюль-Тегина. Стела с надписью имеет форму усеченной пирамиды, высота которой свыше трех метров, ширина основания свыше одного метра, толщина около полутора метра. На одной из сторон щита изображена каганская тамга, на другой – табгачская надпись, содержащая дату сооружения памятника – 1 августа 732 года.

Памятник с трех сторон покрыт орхонскими надписями, а с четвертой – табгачской.

Из истории хорошо известно, что в период правления Капаган-кагана сыновья Тоньюкука, Эльтериша во главе с Бильге и Кюль-Тегином совершили несколько успешных походов, в которых отразили набеги табгачей (китайцев), тем самым заставили Танскую империю признать независимость государства «голубых тюрков» – Второго Тюркского каганата.

В этот период Танская империя воевала со своим восточным соседом – киданями. В 696 году Капаган каган, напав с внешней стороны на киданей, полностью их разгромил. Довольная действиями тюрков, которые разгромили врага, императрица Танской империи по имени У присвоила Капаган-кагану звание великого Таниркута. Поняв тайный смысл Танской империи – превратить Второй Восточно-тюркский каганат в своего вассала, Тоньюкук попытался разрушить сотрудничество между императрицей У и Капаганом. С этой целью в 697 году он отправил в поход в приграничные районы Танской империи войско во главе с молодым полководцем Кюль-Тегином, который вернулся с богатой добычей. При этом тюрки окончательно прояснили свои отношения с давним врагом – табгачами, чтобы сразиться с ними на поле битвы. Бильге и Кюль-Тегин одобрили предложение мудрого Тоньюкука. Капаган каган вынужден был назначить Тоньюкука верховным главнокомандующим.

Надписи, посвященные деяниям и подвигам Тоньюкука, Бильге-кагану и Кюль-Тегину, наряду с аналогичными надписями Узынсу в местечке Уйтас (Семиречье) и Таласской долины, образуют своеобразный свод «вечных камней» древней тюркской письменности.

Известный ученый и культуролог Мурат Ауэзов в статье «Три советника» излагает свое трактование этого письма и на примере надписи в честь Тоньюкука свое сугубо научное видение и весомое предположение о самом происхождении данного историко-литературного памятника: «На вершине опрокинутой в прошлое пирамиды письменной тюркской словесности или – что то же самое – ее истоков обнаруживаются два стиля, типологическую характеристику которых, исходя из материала совсем других литератур, дал Э. Ауэрбах: в одном – описание, придающее вещам законченность и наглядность, свет, равномерно распределяющийся на всем и т. д., в другом – разработка представления об историческом становлении и углублении проблемных аспектов. Объясняется ли эта разница в стилях тем, что надпись в честь Тоньюкука действительно была первой и послужила своего рода отрицаемым образцом для последующей идеологизированной эстетизированной обработки? Или же мы имеем дело с разницей эстетической концепции – собственно древнетюркской, с одной стороны, и с другой – представленной воспитанником «государства табгачей»? Как бы то ни было, за Тоньюкуком встает его «табгачское» прошлое, которое скорее всего и побудило его высечь в камне историю своих деяний – степную модификацию излюбленного в средневековом Китае жанра исторических хроник».

Далее, раскрывая реальный образ Тоньюкука, когда против тюрков объединились табгачи, огузы, кидани, тюркеши и кыргызы, Мурат Ауэзов утверждает, что Тоньюкук, воспитанный «в духе государства табгачей», вдохновляет на бой тюркских беков, дрогнувших при виде значительно превосходящих сил противника: «Наступает воистину критический момент, и тут он находит довод, неотразимо действующий на его соратников: «Небо, Умай, священная земля-вода покарают (букв. раздавят) ведь нас!» Во всех орхонских надписях это единственное место, где действие покровителей тюрков – голубого неба, бурой земли-воды, богини Умай – не отнесено в прошлое, а вынесено в настоящее и в перспективу. В монологе Тоньюкука упоминание «покровителей» носит не тот условно-формальный характер, который, будучи свойственен другим текстам, дал основание исследователям говорить об использовании их в качестве постоянного литературного эпитета. Тюркский мир для него – не единственная данность, но то, что он выбрал для себя в альтернативной ситуации. Выбрал со всей определенностью, решимостью служить ему с полной отдачей сил. Ведь это он, Тоньюкук, «ночью не имея сна, днем не имея покоя, проливая свою красную кровь, заставляя течь свой черный пот, труды и силы отдавал...» В семнадцати сражениях против табгачей, не говоря уже о бесчисленных боях с другими врагами, он шел рядом с тюркскими каганами, чтобы «государство стало государством, а народ стал народом». Для личности такого типа крайне важна активизация всех средств, способствующих достижению главной цели. В том числе, разумеется, таких могущественных в кочевой среде тюрков, как их пантеистические культы».

В последний год прошлого столетия копия одного из этих памятников, выполненная японскими мастерами, была установлена в новой столице нашего государства – Астане.

Символично то, что своим новым пребыванием в молодой столице нашего государства памятник Кюль-Тегину олицетворяет вечную духовную связь нашей великой древности с созидательной деятельностью суверенного Казахстана, евразийская направленность которого соответствует духу нашего времени. Ощущение великих корней прошлого помогает нам, представителям двадцать первого века, найти свое историческое место в эпоху нарастающей глобализации, осознавать неслучайность своего пребывания в этом вечно меняющемся мире.

Образы, возникающие при чтении этих «вечных камней», словно бы наскальные изображения Сары-Арки, Мангыстау и Тамгалы, высеченные рукой мастера-первопроходца, движимого всем «ужасом тела» от увиденного и услышанного, превращая тем самым свое существование в созидательную работу мысли и в творческое восприятие мира, эти образы в своей основе поэтичны и метафоричны, и эти метафоры древности возникают не при созерцании видеоряда наскальных изображений, хотя одно это уже свидетельствует о творческой направленности каменных полотен, эти образы и метафоры возникают при расшифровке иероглифов, а затем и при самом чтении этих надписей, они возникают в процессе этой созидательной работы в умах и настроениях тех, кому эти надписи адресованы, то есть представителям грядущих поколений от даты создания памятников Тоньюкуку, Бильге-кагану и Кюль-Тегину – нашим прадедам и дедам, нашим отцам и братьям, нам и нашим детям, внукам и правнукам. Осознание всего этого велико и ответственно. Будем же в своих помыслах и деяниях достойны этой исторической ответственности.

V

 

«За иным эпитетом, к которому мы относимся безучастно, лежит далекая историко-психологическая перспектива, накопление метафор, сравнений и отвлечений, целая история вкуса и стиля в его эволюции от идей полезного и желаемого до выделения понятия прекрасного», – писал академик А. Н. Веселовский.

Давайте проследим эволюцию слова «казах», исследуем его этнический термин, ссылаясь на документы, научные труды ряда ученых. Появление этого термина характерно для завершения этногенетического процесса, начальные корни которого относятся к глубокой древности.

Десять племен на территории Казахстана, которые по официальным сведениям византийских послов Земарха, Валентина и византийского историка Менандра Протектора назывались саками, объединились в 553–554 годах  в единый союз перед угрозой физического уничтожения со стороны Жужанской империи и окончательно сформировались в единый Западно-Тюркский каганат. Китайская империя того периода называла это объединение «Народом Запада». Древние тюркские письменные памятники называют эти десять племен «Десять племен простого народа внутренних тюрок» («Он ок, будун»). Со временем эти десять племен включают в себя тюргешей, карлуков, кипчаков и других. У них были общая территория и общая граница. Память народа сохранила для нас и другое название объединения этих племен – кас-сак, кай-сак, каз-сак (сак-каз). Отсюда и всеобщее собирательное название «казах». Этот процесс является особой формой сложения казахской народности на основе объективных условий формирования исторической общности языка казахского народа, его культуры, территории и экономики, движущей силой которого были народные массы десяти племен территории Казахстана, имевшие между собой тесные связи, обусловленные кочевым образом жизни. «Но органическому объединению всех этих членов союзов (элов) в единый союз (эль) с единым именем казах (без племенных названий) препятствовали специфические условия кочевого образа жизни, – писал М. Б. Ахинжанов, – при котором происходило посезонное объединение и разъединение членов союза. Но это не мешало и не могло мешать реальному существованию единого казахского народа с общим собирательным именем «казах» – особо оно проявлялось в период угрозы общей внешней опасности».

В своей статье «Таңбалар тарихынан» Олжас Сулейменов впервые высказывает мнение о том, что уже в Бехистунской надписи (VI век до н. э.) упоминается этноним и народ касах. Далее, спустя тридцать лет, О. Сулейменов возвращается к этому открытию, расшифровывая древнеиранскую слоговую клинопись и надпись, выбитую в барельефе над головой персидского царя Дария I: «Барельеф изображал великого Дария, восседавшего на престоле. Перед ним стоят девять фигур – плененные участники заговора против шахиншаха. Девятым – явно не перс. Персонаж в остроконечном головном уборе. Над его головой надпись sk-un-ha-s-ak.

Роулингсон узнал упоминаемый Геродотом этноним
`o Sakos – «сак» – «кочевники Центральной Азии»: `o(ko) артикль мужского рода; -os – окончание мужского рода.

Определившись с двумя последними знаками (s-ak), исследователь объединил остальные, предложив считать полученное звукосочетание антропонимом: skunha-sak. Так Скунха-сак вошел в историографию.

Каждое имя некогда было словом-понятием. В мировой ономастике соответствий skunha не обнаруживается. И в словарях также.

Надпись не пострадает, если мы попытаемся распределить слоги в ином порядке: skun hasak. Титул и этноним. «Вождь (воевода) хасак». Праформа могла быть *iskun kasak. Буквально: «Второй касак», а если учесть озвончение между гласными, то устно – «казак».

Этноним мог произноситься в диалектах и kosak, что привело к переразложению в древнегреческом *ko sak(os) > `o sak(os).

Пока будем считать возможным, что этноним kazak (kasak, gazak, gzak, kozak) находит своего предтечу в звукосочетании hasak из Бехистунской надписи VI века до
н. э. Skun hasak – «Вождь (воевода) хасак».

Об этой ранней научной работе О. Сулейменова вскользь упоминает В. П. Юдин в своей статье «К этимологии этнонима казах (қазақ)», которая была написана в середине шестидесятых годов прошлого столетия и впервые опубликована только в 2001 году.

О появлении имени «казах» свидетельствует в Х веке арабский путешественник Абу-Дулеф, называвший территорию Западно-Тюркского каганата, т. е. страну десяти племен («Он ок будун»), именем «казлак». Имена «касах» и «кайсак» были известны русским летописцам XII века. А византийцы, как мы уже отмечали, еще раньше знали страну «Казахия».

«Древние казахи, – писал Ч. Ч. Валиханов, – по свидетельству китайцев и мусульманских писателей имели письмена и стояли сравнительно выше других кочевников высшей степени культуры».

Для чего необходимо приводить уже известные истины и эти исторические справки? Думаю, что в настоящее время витает в воздухе нечто такое, что сродни национальной идее. Более четкое определение этого поиска должны дать историки и политики. У меня, поэта и писателя, более скромная роль.

Определить в нашем общем поиске, коими, на мой взгляд, являются наш древний фольклор и наша древняя письменность, их возраст и взаимосвязь, их единое географическое месторасположение. На выше указанных примерах в какой-то мере определены основы нашей письменности. А как же фольклор?

Ведь несмотря на прекрасное искусство речи, выбитое на «вечных камнях», несмотря на географический размах образов, запечатленных в камне, несмотря на литературную первооснову данного документа, это все-таки протокольный документ, своеобразная декларация о днях минувших и годах грядущих, несмотря на свою эпитафийную направленность.

А как же фольклор, с его характерными особенностями как литературного явления? А фольклор развивался по всем законам развития человеческого общества и, я бы сказал, по определенному принципу известного «осевого времени».

Возьмем VI век, то есть время рождения лиро-эпической поэмы «Козы Корпеш – Баян Сулу».

В это время в ряде стран появились поэмы и драмы Калидасы, книга назидательных рассказов «Тантрак-хьяика», трактаты китайского поэта Цао Пи «Рассуждения об изящном слове», стихи Ван Вэя, Ли Бо, Ду Фу, арабские легенды описания жизни Антары, «Деяния Апостолов» в Риме, «Темные века» и ирландские саги, «Эдда» и цикл «Нибелунгов».

Это и есть литературное «осевое время», когда литературные произведения мирового уровня появляются одновременно в разных странах и регионах мира.

Основой лиро-эпоса «Козы Корпеш – Баян Сулу» является вечная тема любви, страдания  и борьбы влюбленных за свое счастье.

Обычай и быт, родовые взаимоотношения органически входят в ткань повествования, в саму фабулу сюжета.

Мухтар Омарханович Ауэзов писал: «Есть традиция на Востоке, когда спетую каким-то классиком тему повторяет другой поэт следующего поколения, ведет повествование, сочиняет свежий дастан. Заимствование тем друг у друга было узаконено. Не повторяя полностью стихотворного текста и в основном свободно меняя его, исполняли легенды заново. Схожесть тем  у различных акынов ни в коем случае нельзя считать переводом. Это по-своему заново исполненный целый дастан или традиция поэтического состязания в стихотворчестве».

Когда аул посещал жыршы-киссагай, народ слушал его всю ночь, увлеченный невероятными трагическими судьбами героев эпоса Козы и Баян. Это объясняется манерой исполнения произведений, их большим эстетическим воздействием на слушателей. То есть возникает та самая синкретика, о которой говорилось в начале статьи. Народ в своей памяти сохранил имена сказителей этого эпоса Жанака и Бейсенбая, ибо благодаря им эпос «Козы Корпеш – Баян Сулу» пришел в наше время в своем поэтическом совершенстве.

Эпос «Козы Корпеш – Баян Сулу» исполнялся на особые мелодии, отличающиеся своей напевностью. Впоследствии исполнителей эпоса разделили на акынов-книжников, создающих киссы, и на непосредственных исполнителей. Например, акыном-книжником был интереснейший человек Шакир-ата Абенов. У него был свой вариант эпоса «Козы Корпеш – Баян Сулу», во многом отличавшийся от других вариантов. Широко известна запись этого эпоса, выполненная Чоканом Валихановым. А вот запись этой легенды, которая была обнаружена в архиве Александра Сергеевича Пушкина:

«В прежние времена жили два приятеля, кои хотели еще боле между собою сблизиться. Положили завет: родившихся у них первых детей мужеска и женска пола соединить браком. В скором времени родился у одного сын, названный Косукурпеч, а у другого – дочь Сулу-Баяна. У Косукурпеча отец помер. Малолетний сын у сего пришел в нищету, а отец Сулу-Баяны более разбогател и, не желая дочь отдать за бедняка, откочевал в отдаленные страны. Между тем Косукурпеч начал возмужать и осведомился, что за него помолвлена невеста по имени Сулу-Баяна, отец которой откочевал неизвестно куда. Косукурпеч, обиженный удалением его суженой, почувствовал желание отыскать ее и по праву высватания взять в замужество. Пустился в путь отдаленный, неизвестный, странствуя по аулам. Напоследок достиг того места, где живет Сулу-Баяна. Видая ее часто, занимаясь паствою и уборкою скота вместе, получили склонность, не зная однакож, что они засватаны. В одно время в ауле отца Баяны сделался набег. Мужчины и здоровые женщины пустились на защиту, а Косукурпеч и Сулу-Баяна остались одни в табунах скота и доением кобыл. При сем случае открылась склонность Баяны. Но Косукурпеч, чувствуя свою бедность, и оттого некоторое рабство, не считал вправе приступить к взаимной любви, но взаимность и условие отцов привело их в страстных любовников.

Родные и женихи Баяны, заметив сие, препятствуя намерениям любящихся, старались отклонить любовь их, и в особенности соперник Кул, который всячески желал погубить Косукурпеча. Однажды съехались в поле Кул и Косукурпеч. Последний требовал у Кула удачного выстрела в мизинец, каковой исполнил желание, удачно отстрелил у Косукурпеча мизинец, и как стрела его была намазана ядом, оттого Косукурпеч в ближайших горах находился в мучении болезни.

Сулу-Баяна, не видя возлюбленного, отыскала его в умирающем положении. Все старания ее по излечению остались тщетны, после чего прибегла к усердным молитвам богу. Как были услышаны, явился ей почтенных лет старец, который спросил, что она желает, которая просила оживить возлюбленного на три дня, что и было исполнено. Сулу-Баяна же провела с Косукурпечем в совершенной радости и веселии, песни слышали родные ее. Покончив 3 сутки, Косукурпеч помер. Сулу-Баяна, обратясь в аул свой, увидясь с женихом своим Кулом, объявя ему, что она лишилась возлюбленного своего и желает смыть лютую печаль свою, просит Кула выкопать колодец своими руками и достать свежей воды, которой она умоется. Колодец был готов, и дабы не сомневался Кул последствий Баяны, при спуске в колодец Кулу дала держаться за длинные ее косы. Как она обрезала, и Кул пал в колодец. Сулу-Баяна же поспешила его забросать землей, сама пришла в кибитку отца, легла между сестрами и подругами. Поутру нашли ее заколовшуюся».

Все это, как и многое другое, связанное с эпосом «Козы Корпеш – Баян Сулу», говорит о мировом значении этой легенды о любви, возраст которой – полторы тысячи лет! Академик Алькей Маргулан утверждал, что возраст этой поэмы насчитывает и все двадцать столетий.

21 июня 2002 года в Алматы прошла Международная научно-практическая конференция «Эпос «Козы Корпеш – Баян Сулу» и тюркский мир», посвященная 1500-летию великого казахского эпоса, на которой с большим знанием изучаемого предмета говорилось об этом древнейшем памятнике казахской литературы, об историческом месте этого памятника в мировой культуре, а также о проблемах в изучении тюркского фольклора на современном этапе.

К многовековому юбилею бессмертного эпоса Институтом литературы и искусства им. М. О. Ауэзова был подготовлен и издан объемистый том «Козы Корпеш – Баян Сулу», куда вошли варианты записей эпоса Чокана Валиханова, В. В. Радлова, Жанака, Г. Н. Потанина, Н. И. Ильминского, М. Ж. Копеева, а также статьи известных ученых и писателей, посвященные исследованию этого народного творения. Академик С. А. Каскабасов в своей фундаментальной статье «Верх казахской эпики» подчеркивает: «Эпос «Козы Корпеш – Баян Сулу» – самое раннее эпическое романическое произведение – преследовало цель показать, как у молодых людей зарождалась любовь, как она крепла и превращалась в сильное чувство и как за нее боролись влюбленные. Это было ново для общества того времени, когда эпические произведения обычно посвящались героическим деяниям богатырей. К тому же создание эпического произведения о семейно-брачных отношениях означало в ту эпоху не только отход от поэтической традиции, но прежде всего незаконное вторжение в быт и семейную жизнь человека, выведение внутрисемейных вопросов на всеобщее обсуждение. Подобное произведение должно было затронуть нравственные проблемы общества, которые в то время невозможно было не только осуждать, но даже обсуждать.

Создать в таких условиях эпическое произведение о двух молодых людях, которые вопреки воле родителей полюбили друг друга и хотели соединиться (ведь и Козы едет искать любимую Баян вопреки желанию матери, и Баян любит Козы, хотя отец против), было нелегко и требовало от создателей не только мужества, но и большого художественного мастерства».

Участники конференции из России, Кыргызстана, Казахстана проанализировали своеобразие самого любимого в нашем народе эпоса, который отнесен к золотому фонду казахской литературы и занимает достойное место среди шедевров мирового искусства. Уникальность этого выдающегося произведения состоит в том, что он имеет 33 варианта, девять из которых изданы.

Видимо, услышав удивительную, сильную по восприятию историю трагической любви двух влюбленных, сказители каждого живущего по соседству народа считали своим духовным долгом переложить ее на свой язык, дать героям свои имена, сделав тем самым их еще ближе и роднее.

В башкирской версии имена героев эпоса звучат, как Козы Курпеч и Маян Хылу, в уйгурской – Боз Корпаш и Карасач Ателе, в алтайской – Казын Эркеш и Казюйке. Каждый добавлял в сюжетную линию свою версию и свое видение. Об этом, в частности, очень аргументированно излагал свои мысли профессор Горно-Алтайского Государственного университета, академик С. Каташ. У алтайцев существует шесть версий «Козы Корпеш – Баян Сулу» – по количеству племен, и так как у этого народа более выражена была тяга к мифологии и шаманству, они и добавили в удивительно музыкальное, поэтическое произведение казахов этот «колорит». «Соловей, пропевший песню в вашем саду, перелетел в другой сад и с еще большим вдохновением пропел ту же песню», – так очень образно определил происхождение множества версий мэтр башкирской поэзии Мустай Карим. Неизменным на протяжении полутора тысяч лет оставалось одно – эпос «Козы Корпеш – Баян Сулу» провозглашал торжество любви и света наперекор злу и обману.

В принятой резолюции отмечалось, что необходимо и в дальнейшем продолжать изучение эпоса, развивать сотрудничество с учеными и переводчиками России и тюркского мира, увековечить память бессмертной любви в монументе, где должна быть отражена распространенность версий эпоса «Козы Корпеш – Баян Сулу» среди многих народов и языков. Один из участников этой конференции, известный писатель и критик Константин Кешин привел слова Виктора Шкловского, когда он, вспоминая свою жизнь в Казахстане, определил поэтичность степи емко и метафорично: «Здесь звезды лежат в траве».

Возникновение Великого Шелкового пути В. Шклов-ский сравнил с наиболее выдающимися интеллектуально-художественными открытиями человечества.

По В. Шкловскому, и семь нот родились в степи, и купольная архитектура ведет свое происхождение от юрты. Константин Кешин, вспоминая эту незабываемую встречу, признается, что В. Шкловский так все это поэтически рассказывал, словно он сам был одним из степных сказителей: «Мы зачарованно слушали и будто бы своими глазами видели, как переписанное изысканным почерком средневекового каллиграфа лирическое сказание «Козы Корпеш – Баян Сулу» невидимо пересекало в караванных вьюках необозримые пространства, как бессмертный сюжет преображался в мелодраматическую любовную новеллу итальянца Маттео Банделло, чтобы вскоре стать трагедией «Ромео и Джульетта». Я полностью солидарен и согласен, что великий эпос во времена масскультового клипового сознания может стать чистым и первородным источником многих духовно-просветительских начинаний. «Козы Корпеш – Баян Сулу» – это и вечные вопросы бытия, и возвышенное знание о человеке, и пример любви, неподвластной корысти, злобе и зависти, и камертон необыкновенно богатой поэтической речи.

Необходимость национальной идеи, о которой говорилось на этой конференции, поиска интеллектуально-нравственного явления, что объединяло бы, вдохновляло бы, душевно и духовно поддерживало бы всех нас, ибо из глубин полуторатысячелетия нам словно бы дан ключ к поэмам Гомера, «Гильгамешу», «Нибелунгам», «Слову о полку Игореве» – эти памятники понятнее и ближе, когда принимают в свое семейство «Козы Корпеш – Баян Сулу». Вот такие далеко идущие мысли могут возникнуть у читателя, читателя заинтересованного, читателя неравнодушного к культурному наследию своего народа

 

VI

 

За последние годы не раз поднималась волна публичных дискуссий по поводу национальной идеи Казахстана.

«Какой идеей можно объединить людей? На какой основе? Под какими флагами? Есть ли у них потребность друг в друге? И какая именно должна быть идея, чтобы уравнять их в процессе достижения великой цели?» – вопрошает один из авторов публикаций. И далее следует, что общенациональные идеи, концепции и другие масштабные проекты нереальны, ибо все равно они остаются одной только декларацией.

«Идея, примеряющая на себя определение национальной, в первую очередь, должна быть поддержана большинством населения данной страны, а также ее основными политическими, экономическими и общественными институтами и не входить в противоречие с объективными общемировыми тенденциями», – резонно отмечает Мубарак Балтабаев в своей статье «Национальная идея: вездесущая и неуловимая». Ссылаясь на труды философа и психолога К. Г. Юнга «О психологии бессознательного», автор статьи предполагает, что национальная идея должна восприниматься не только сознанием, а априори находиться глубоко в подсознании, неся в себе «изначальную идею – образ». В поисках на многочисленных и бесконечно протяженных ярусах коллективного подсознательного своего народа, которые формировались и систематизировались тысячелетиями, своего единственного «философского камня», достойного стать самой национальной идеей, автор проводит проекцию национальной идеи на подрастающее поколение: «Все – для детей, все – во имя детей, все – ради детей!»

Серию статей под общим названием «Свой путь» в течение трех месяцев публиковал в газете «Свобода слова» философ Нурлан Амрекулов. По его утверждению, Казахская Степь в образе Орды от Чингисхана, Абылая и Кенесары до нашего XXI века всегда была открыта, куда влиться мог каждый. Степь, по его утверждению, всегда была родиной бунтарей, ссыльных и диссидентов, как ее антипод-собрат США. Образно говоря, вершина этой Степи – пик Хан-Тенгри – символ свободы, величия и несокрушимости тюркского духа.

«Реальное оздоровление этнополитической ситуации в стране и психологического самочувствия казахов может быть обеспечено не за счет создания неких институциональных условий для защиты большинства от меньшинств, а путем формирования у казахов представлений об их действительной роли в деле национальной интеграции общества», – утверждают авторы статьи «Казахская миссия» Берик Абдыгалиев и Аскар Ахмеджанов.

«Потребность в национальной идее есть следствие нашей советской идеологической традиции. И именно поэтому любые попытки убедить кого-то, что национальная идея – это в лучшем случае миф, а в худшем – идеологический рецидив из нашего тоталитарного прошлого, как правило, встречает неприятие, – констатирует Сергей Дуванов. – Это можно понять на уровне обыденного сознания, но когда потребность загрузить нас очередной национальной идеей исходит от людей, способных на анализ, – остается только развести руками».

Обзор данных публикаций показывает, что сама необходимость национальной идеи не приводит к ее автоматическому возникновению, а следовательно, к дальнейшему пути и этапам ее воплощения в нашу действительность. На данный момент мы можем судить об определенном базисе, на почве которого, безусловно, может сформулироваться, а затем и сформироваться эта идея. На данный момент мы имеем пока только предпосылки возникновения этой идеи. Не размениваясь на частности, могу со всей убежденностью заявить, что и базис и предпосылки – это наше великое прошлое. Великое и по возрасту нашего многовекового бытия, великое и по чаяниям и деяниям наших предков.

Государственная программа «Культурное наследие» – это только первые, но уверенные шаги на тернистой тропе познания прошлого во имя постижения будущего, ибо конечный результат предвиден и уже осязаем. Это, на мой взгляд, перевоплощение образа-термина «Культурное наследие» в зримый и емкий образ-действительность «Наследие культуры».

«Вместе с каждым!» – вот мой девиз и принцип в поисках своего «философского камня» и своей истины.

В начале нашего столетия группа ученых выступила с обширной программной статьей «Национальная идея: предложения к обсуждению», где проанализирована востребованность национальной идеи, а также опыт других стран и народов, влияние надвигающейся глобализации на само содержание национальной идеи, нынешнее состояние и возможности общества к восприятию консолидирующего начала. «В содержании национальной идеи в условиях Казахстана, – утверждают авторы этой статьи-программы, – должно преобладать гуманитарное начало, а не сугубо прагматическое. Только в таком случае национальная идея может служить подлинной идейно-духовной парадигмой казахстанского общества, основываясь на ценностях либерализма и демократии, идеях государственности и гражданского общества, исторически сложившихся культурных традиций и нравственно-этических норм казахстанского народа как надэтнической общности».

Полагаю, что это верно.

 

VII

 

В постоянно действующей экспозиции отдела истории первобытной культуры Государственного Эрмитажа, посвященной одному из интереснейших периодов нашего прошлого – скифскому, – выставлены экспонаты и археологические находки из богатейших «царских» курганов древних скифов, показаны различные аспекты из жизни древнего населения (культы и верования, хозяйство и торговые связи), а также уникальные элементы и образцы культуры и искусства.

Из всех залов выставки, включающих в себя экспонаты скифской эпохи Северного Причерноморья, Северного Кавказа, Украинской лесостепи и Прикубанья, отсутствует один – экспонатов Иссыкского кургана, что расположен вблизи Алма-Аты.

Скифы-кочевники – одни из самых известных номадов древнего мира. И одни из самых первых. Они открыли бесконечную череду кочевых племен и народов, сменявших друг друга на южных просторах нашей страны на протяжении многих веков мировой истории: скифо-саки, массагеты, гунны, хазары, печенеги, куманы-половцы, монголы.

«Древние авторы писали, что в степях и предгорьях Казахстана и в соседних районах жили многочисленные племена массагетов, саков, исседонов и аргиппеев. Краткие, порой противоречивые сведения о хозяйстве и быте этих племен, повествования о «царях» и «царицах», таких как Скунха, Зарина, Спаретра, Томирис, переплетаются с рассказами о стерегущих золото грифах, одноглазых аримаспах, образуя невероятно пеструю смесь легенд и картин действительности.

Разобраться в этом клубке реальности и небылиц – дело нелегкое, и прежде всего потому, что большинство сведений получены древними авторами из «вторых рук». Древнегреческий историк V века до новой эры Геродот, например, писал: «Я не могу найти никого, кто бы сказал, что знает те страны как очевидец».

Спустя четыреста лет географ и путешественник Страбон утверждал: «Народы, живущие по ту сторону Каспийского моря, назывались одни саками, другие массагетами, причем писатели не могли сообщить о них ничего достоверного, хотя и рассказывали про войну Кира с массагетами. Вообще ничего положительного не добыто исследователями об этих народах... вследствие легкомыслия историков и их пристрастия к сказкам».

Конечно, чрезмерный скепсис Страбона не оправдан. Тем не менее, эта в сердцах написанная фраза как нельзя лучше говорит об отрывочности и неполноте письменных сведений о племенах древнего Казахстана».

Появление скифов на исторической сцене совпало с одним событием всемирного значения – распространением железа в качестве материала для производства многих вещей. Как когда-то на смену камню пришли медь и бронза, так теперь их вытесняло железо. И это оказалось более важным, чем постепенная и далеко не полная замена камня цветным металлом. Такое событие можно назвать революционным переворотом в технике, так как в обиход вошли железные удила для коней многотысячного войска и они, эти удила, были тверже и долговечнее бронзовых, а орудия быта и боя из железа острее и тверже. Да железная руда в природе встречается чаще медной. Появился и железный меч – акинак, важный для скифов-кочевников, сыгравший и губительную, и спасительную роль.

Со становлением кочевого образа жизни резко расширились культурные связи между близкими и удаленными друг от друга племенами степей. Неизбежные при перекочевках частые и разнообразные встречи и контакты содействовали быстрому распространению культурных достижений среди всего степного кочевого населения. По этой причине у всех номадов на колоссальных пространствах Юго-Запада и Востока сложилась сходная в ряде отношений культура, ибо они одинаково проводили жизнь на конях и в повозках, всегда находились при стадах, питались теми продуктами, что давал скот, пользовались приспособленными к кочевой жизни домашней утварью и одеждой. Две особо важные для них группы вещей – предметы оружия и конской сбруи по своим формам были схожи у многих племен скифо-саков. Нравы и обычаи, религиозные представления, духовный мир, преломленные в образах искусства, – в целом изобразительное творчество – несут ту же печать сходства.

Скифы долго были хозяевами степных просторов. Их история насчитывает много столетий, около 1000 лет – огромный пласт и период времени, насыщенный вереницей различных событий, о большей части которых нам ничего не известно.

К тем проблемам скифской истории, прояснение которых весьма слабо проглядывается сквозь тьму веков, принадлежит вопрос о происхождении этого народа. Уже в V веке до н. э. на сей счет существовали различные представления.

Первый выдающийся историк человечества Геродот приводит в своем труде «История» три версии-легенды. По двум из них, скифы на территории Северного Причерноморья обитали издавна, более того, были первыми жителями страны. Согласно третьей версии, скифы пришли из Азии, где их теснили другие племена.

Приведем одну из легенд Геродота, стилизованную под современный лад:

«Геракл пас стадо быков возле Геракловых столбов. С могучих плеч его свешивалась шкура немейского льва, в руке держал он палицу.

Шло время, и истаяла трава на пастбище. Сев в колесницу, Геракл погнал стадо на восток, за Понт Эвксинский, где были обширные степи и много сочной травы.

В степи было холодно. Завернувшись в львиную шкуру, Геракл лег на траву и заснул. А когда проснулся – ни коней, ни колесницы не было.

Огорченный Геракл пустился на поиски пропавшей колесницы. Он обошел всю огромную степь, но не встретил ни одного человека, у которого мог бы спросить о пропаже. Наконец он очутился в горной стране тавров. В одной из пещер Геракл увидел странное существо: полудеву, полузмею. Изумился он, но вида не подал.

– Кто ты будешь? – спросил.

– Я богиня Апа, – ответила змееногая женщина.

– Богиня Апа, не видела ли ты сбежавших моих коней?

– Кони твои и колесница твоя у меня. Но возвращу я их тебе только при одном условии: ты останешься здесь и будешь моим мужем.

Не мог Геракл тащиться пешком на родину, на другой край света. Он согласился и остался жить у богини Апы. Змееногая женщина не спешила возвращать колесницу и коней, ибо полюбила Геракла и хотела удержать его подольше.

Так продолжалось до тех пор, пока у них не родилось трое детей. Тогда Апа привела Гераклу его лошадей, запряженных в колесницу, и произнесла такие слова:

– Мне не хочется расставаться с тобой, но ты тоскуешь по родине. Я сдержу данное тебе слово. Возьми своих коней и колесницу. Только скажи, что мне делать с сыновьями, когда они вырастут? Отослать к тебе или оставить в моих владениях?

Геракл рассудил так. Он снял с себя пояс с золотой чашей на пряжке, взял лук со стрелой и показал, как он натягивает тетиву. После этого отдал лук и пояс богине Апе и сказал:

– Когда сыновья вырастут и возмужают, пусть наденут пояс и попробуют натянуть тетиву моего лука. Кому из них пояс мой придется впору, кто из них сможет натянуть тетиву моего лука так, как я, пусть останется здесь. А кто не сумеет это сделать, отошли прочь.

Прошли годы. Сыновья Геракла выросли, возмужали. Тогда мать их, змееногая богиня Апа, дала им отцовский пояс и лук. Двум сыновьям пояс был слишком большим и тяжелым, и у них не хватило сил натянуть тетиву Гераклова лука. Они были изгнаны из страны.

А третьему сыну пояс Геракла был впору и он натянул тетиву лука так, как отец. Это был младший сын по имени Скиф. Он остался в стране и от него пошло славное скифское племя, поселившееся в таврских и приднепровских степях, где когда-то Геракл пас своих быков».

Кстати говоря, в Крыму есть местность Сака-Саки. Интересна и также познавательна книга этой тематики «Скифы в остроконечных шапках» Самуэллы Фингарет, а казахский писатель Булат Джандарбеков недавно закончил первую часть своей дилогии «Саки» – роман «Томирис».

Современные ученые, привлекая и археологические материалы, пока без особого успеха пытаются прочитать первую страницу скифской истории. Прочтений, и нередко взаимоисключающих друг друга, накопилось довольно много. Суть некоторых из этих гипотез о происхождении скифов сводится к тому, что они были пришедшими со стороны племенами, пришельцами, явившимися с Востока, из-за Волги.

VII век до н. э. был чрезвычайно бурным столетием в скифской истории, эпохой дальних походов и странствий. Скифы двинулись на юг, прошли Кавказ и достигли района древнейшей цивилизации – стран Передней Азии. Здесь они стали участниками сложных международных событий. Об этом периоде истории скифов наука более осведомлена – благодаря восточным хроникам и сообщениям греческих авторов.

В конце VII до н. э. скифы приняли участие в событиях огромного значения. Великая держава Ассирия клонилась к упадку. Против Ассирийской империи выступил входивший раньше в ее состав Вавилон – огромный город, важнейший центр Востока. Его активным союзником была Мидия. На стороне Ассирии были скифы. Они к тому времени уже спасли от осады мидян столицу Ассирийского царства – город Ниневию. Но в этом драматическом противостоянии скифы склонили чашу весов в пользу одной из сторон – в пользу Вавилона и его коалиции врагов Ассирии. Изменив Ассирии, скифы примкнули к этому союзу. Объединенные силы мидян, скифов и вавилонян подошли к Ниневии и после трехмесячной осады в августе 612 года до н. э. штурмом взяли ассирийскую столицу, а затем уничтожили город.

В конце VI века до н. э. персидский царь Дарий Гистасп двинулся походом на Скифию. В этой изнурительной борьбе Дарий был измотан. Скифы оставались неуловимы, а победа над ними все менее достижимой. Персидский царь, теряя обозы, раненых и ослабевших людей, вынужден был отступить.

Эти события и вошли в хронику Геродота спустя пятьдесят лет.

Скифское царство образовывал союз племен. Во времена похода Дария оно делилось на три отдельных царства и было три царя. Но один царь – Иданфирс – являлся главным царем Скифии. Царства состояли из номов (округов) во главе с номархами. И что интересно, скифский царь зачастую вынужден был считаться с волей простых воинов-кочевников, которые собирались в народные собрания в номах, обсуждая важные дела и даже судьбу самого царя – вплоть до освобождения его от пребывания на престоле.

III век н. э. является последним столетием скифской истории. И все же еще много веков спустя земли, где некогда господствовали могущественные кочевники, часто по-прежнему называли Скифией. Достоянием человечества стало и искусство этого древнего народа, воплотившее в зооморфных образах-символах героический дух безвозвратно ушедшей эпохи.

 

VIII

 

Мы благодарны и признательны Диогену из Лаэрты в Киликии, который жил в первой половине III века н. э., за его «Историю философии» или многолетний труд «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов».

Именно благодаря ему образ легендарного сакского ученого Анахарсиса проступает не в канонизированном ключе, а в непосредственно живом воплощении, словно бы отсутствует само громадное временное пространство, разделяющее нас от всего того, что называем «житие до нашей эры».

Разумеется, «отец истории» Геродот, описывая походы Дария на скифов, сообщает важные сведения о народах южнорусских степей, а также Центральной Азии и Казахстана, и дает первые сведения в своей «Истории» о Анахарсисе, жившем в VIII–VII веках до н. э. А Платон ставит скифо-сакского ученого и философа в один ряд с Гомером, Фалесом и справедливо называет его одним из «семи мудрецов» мира. И все-таки именно Диогену из Лаэрты принадлежат две емкие страницы, где образ нашего сверхдалекого предка раскрыт поэтически, и, быть может, потому этот образ великого сакца не утратил некоего своеобразия и вобрал в себя определенные черты нашего национального характера.

Как мы уже сообщали, в первом тысячелетии до нашей эры на территории Центральной Азии, Ближнего и Среднего Востока сформировались государства – Ассирия и Мидия. В VI в. до н. э. на смену Мидийской державе приходит государство Ахеменидов. Основателем его явился Кир II, который в 550 году до н. э. разгромил и подчинил себе Мидию, создав огромную державу, включавшую в себя и южные районы Центральной Азии. Позднее ахемениды подчинили себе и северные районы. В Бехистунской надписи, высеченной по приказу царя Дария I, говорится, что в состав Ахеменидского государства (в промежутке 530–522 годов до н.э.) входили Парфия, Хорезм, Бактрия, Согдиана, Сака, народы которых поселились на территории Центральной Азии и Казахстана и были завоеваны либо подчинены ахеменидами. Севернее бактрийцев, согдианцев и хорезмийцев, на степных просторах Казахстана, согласно сведениям древних источников, в частности, Авес­ты, обитали кочевые «туры с быстрыми конями». Туры в персидских источниках именуются саками, что значит «могучие мужчины», а в сочинениях греческих ав­торов они фигурируют под названием «скифы», которое широко вошло в оби­ход как синоним кочевников. В числе са­ков письменные источники называют саков-тиграхуда (носящих остроконечные шапки), саков-хаомоврага (изготавли­вающих напиток хаома), саков-парадарайя (заречных или заморских). Где конкретно располагались сакские племена, сказать сейчас очень трудно, поскольку точных географических данных древние ав­торы не дают; скорее всего, массагеты оби­тали в Приаралье, саки-тиграхуды – в Се­миречье. Сакские племена аримпасов и «стерегущих золото грифов», видимо, распола­гались в Восточном Казахстане и на Алтае, где находились золотые рудники. Геродот и другие авторы повествуют о вой­нах персов и саков, победе последних над ахеменидским царем Киром, подчинившим  все страны от Ирана до Средиземноморья и считавшим себя почти равным богам и непобедимым.

С саками воевали и другие цари из династии Ахеменидов. В 519–518 годах до н.э. поход против саков-тиграхудов предпринял Дарий I. Ему удалось подчинить саков, которые стали платить дань царю. Саки в составе персидской армии воевали в Египте, Греции и отличились в битвах при Фермопилах. Следующая страница истории саков связана с борьбой против завоеваний Александра Македонского. Разгромив и подчинив державу ахеменидов, он начал завоевание Сред­ней Азии. Неудачей закончилась попытка Александра Македонского подчинить себе сакские племена, жившие за Яксартом (Сырдарьей). Храбрые воины остановили продвижение великого завоевателя на Восток. Важнейшим источником по истории сакских племен, их материальной культуре являются археологические памятники-могильники, наскальные рисунки, клады вещей. Скопления сакских могильников, в том числе и царских, обнаружены на берегах Таласа, Чу, Или, в предгорной зоне Киргизского, Заилийского и Джунгарского Алатау, в горных долинах Кегеня и Нарынкола. От периода сакской культуры остались многочисленные курганные могильники: сре­ди них выделяются огромные курганы знати – сакских царей.

В 50 километрах от Алматы в 1970 году раскопан древний сакский курган Иссык, широко известный во всем мире. Диаметр его составляет 60 метров. Под земляной насыпью два захоронения – центральное и боковое. Первое было разграблено, а последнее осталось невредимым. На полу лежали останки погребенного. Как удалось установить, часть пола, на которой лежал покойник, была застелена матерчатой подстилкой, украшенной мелкими золотыми бляшками. По определению антропологов, умершему было 17-18 лет, его рост 165 сантиметров. Покойный, погребенный в кургане Иссык, занимал в сакском обществе высокое положение, он был вождем – «царем». 

С сакским временем связана эпоха освоения огромных степных и горных пространств, господства скотоводства в его различных формах, в том либо ином сочетании с зем­леделием. В долине Сырдарьи, рядом с сакскими поселениями Чирик-рабат, Бабиш-мулла, найдены древние поля, орошаемые с помощью каналов. Высокого развития у сакских племен достигли промыслы и ремесла, связанные с добычей металла, его обработкой, в частности, с литьем бронзы, меди, золота и железа.

Вопрос о том, как было организовано сакское общество, до сих пор вызывает споры ученых. В это время сакское общество, судя по находкам погребений «царей», уже было дифференцированным, и саки стояли на пороге формирования государства. Одним из ярких явлений мировой культуры является сакское искусство. Оно тесно связано с искусством Ахеменидского Ирана и Бактрии, с одной стороны, искусством Китая эпохи Чжоу и Хань – с другой. Саки имели свою неповторимую культуру, мифологические сказания. Выдающееся ювелирное мастерство саков вошло в мировую сокровищницу под условным названием «искусство звериного стиля». Древние мастера использовали различные сюжеты на тему борьбы хищных зверей и травоядных животных. Шедевры, сделанные руками древних мастеров из золота и бронзы, украшают сегодня экспозиции многих музеев мира. Сакский, или сако-скифский, «звериный стиль» сложился как закономерное выражение мировоззрения сакских племен, как особая знаковая система для выражения идеологии кочевников. Саки были потомками андроновских племен, позднее они явились далекими предками казахов, а имя сменивших саков усуней, живших в III веке до н. э. – III веке н. э., до сих пор сохрани­лось в названии одного из крупных казахских племен – уйсуней. 

Я с удовольствием привожу фрагменты характеристики Анахарсиса, данные греческим историком и философом Диогеном Лаэртским, которого А. Ф. Лосев высоко ценил, утверждая, что «всякий читатель Диогена Лаэрция переживает настоящее удовольствие, погрузившись благодаря этой книге в самую гущу античной жизни и надивившись разнообразным и ярким личностям, изображенным здесь, получает несомненное удовольствие от всюду разбросанной здесь античной и аттической «соли». 

Анахарсис, скиф, сын Гнура и брат Кадуида, скиф­ского царя, по матери же эллин и оттого владевший двумя языками. Он сочинил стихи в 800 строк об обычаях скифских и эллинских в простоте жизни и в войне; а в свободоречии своем он был таков, что это от него пошла поговорка «говорить, как скиф».

Сосикрат говорит, что в Афины он прибыл в 48-ю олимпиаду, в архонтство Евкрата. Гермипп говорит, что он явился к дому Солона и велел одному из рабов пере­дать, что к хозяину пришел Анахарсис, чтобы его видеть и стать, если можно, его другом и гостем. Услышав такое, Солон велел рабу передать, что друзей обычно заводят у себя на родине. Но Анахарсис тотчас нашелся и сказал, что Солон как раз у себя на родине, так почему бы ему не завести друга? И пораженный его наход­чивостью, Солон впустил его и стал ему лучшим дру­гом.

По прошествии времени Анахарсис воротился в Ски­фию; но там по великой его любви ко всему греческому он был заподозрен в намерении отступить от отеческих обычаев и погиб на охоте от стрелы своего брата, про­изнесши такие слова: «Разум оберег меня в Элладе, зависть погубила меня на родине». Некоторые же утвер­ждают, что погиб он при совершении греческих обрядов.

Вот наши о нем стихи:

 

После скитаний далеких Анахарсис в Скифию прибыл,

Чтоб уроженцев учить жизни на эллинский лад. 

Но, не успев досказать до конца напрасное слово,

Пал он, пернатой стрелой к миру бессмертных причтен.

 

Это он сказал, что лоза приносит три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения.

Удивительно, говорил он, как это в Элладе участвуют в состязаниях люди искусные, а судят их неискусные. На вопрос, как не стать пьяницей, он сказал: «Иметь перед глазами пьяницу во всем безобразии». Удивительно, говорил он, как это эллины издают законы против дерзости, а борцов награждают за то, что они бьют друг друга. Узнав, что корабельные доски толщиной в четыре пальца, он сказал, что корабельщики плывут на четыре пальца от смерти. Масло он называл зельем безумия, потому что, намаслившись, борцы нападают друг на друга как безумные. Как можно, говорил он, запрещать ложь, а в лавках лгать всем в глаза? Удивительно, говорил он, и то, как эллины при начале пира пьют из малых чаш, а с полными желудками – из больших.

На статуе его написано: «Обуздывай язык, чрево, уд».

На вопрос, есть ли у скифов флейты, он ответил: «Нет даже винограда». На вопрос, какие корабли безопаснее, он ответил: «Вытащенные на берег». Самое же удивительное, по его словам, что он видел у эллинов, – это что дым они оставляют в горах, а дрова тащат в город. На вопрос, кого больше, живых или мертвых, он переспросил: «А кем считать плывущих?»

Афинянин попрекал его, что он скиф; он ответил: «Мне позор моя родина, а ты позор твоей родине». На вопрос, что в человеке хорошо и дурно сразу, он ответил: «Язык». Он говорил, что лучше иметь одного друга стуящего, чем много нестуящих. Рынок, говорил он, – это место, нарочно назначенное, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга. Мальчику, который оскорблял его за вином, он сказал: «Если ты, мальчик, смолоду не можешь вынести вина, то в старости придется тебе носить воду».

Изобрел он, как уверяют некоторые, якорь и гончарное колесо.

Письмо его такое:

Анахарсис – Крезу. «Царь лидян! Я приехал в эллинскую землю, чтобы научиться здешним нравам и обычаям; золота мне не нужно, довольно мне воротиться в Скифию, став лучше, чем я был. И вот я еду в Сарды, ибо знакомство с тобою значит для меня весьма многое.

Аристотель в своей «Никомаховой этике» спорит с Анахарсисом, с этим легендарным филэллином, которому по Геродоту приписывались многие высказывания, сочиненные позже. Аристотелю в своем споре приходилось настаивать на том, что отдых не есть цель, потому что созерцание, будучи досугом, может быть спутано с «отдыхом». Аристотель также ссылается на изречение Анахарсиса в 13 главе своей «Второй аналитики», где приводятся отличия доказательства и знания о том, что данная вещь есть, от доказательства и знания о том, почему она есть.

Философ А. Ф. Лосев отмечал, что книга Диогена Лаэртского является замечательным памятником античной книги вообще, после чего можно только удивляться, насколько же новоевропейские излагатели античной философии скучны и далеки от самого духа и стиля античного мышления, несмотря на свое безусловное превосходство в методах последовательно-исторического или систематически-логического изложения философии древних.

Следует отметить, что поэтическое наследие изобретателя якоря и гончарного круга Анахарсиса, состоящее из 800 строк, вошло в «Латинскую антологию» на немецком языке.

 

IX

 

«Из числа тюрок я – один из самых красноречивых и ясных в изложении, образованнейший, благороднейший по происхождению и самый ловкий в метании копья», – скупо, но с чувством собственного достоинства говорит о себе великий представитель правящей династии Караханидов, талантливейший этнограф, языковед, географ, историк, ко всем этим определениям более всего подходит емкое слово – энциклопедист – Махмуд ибн аль-Хусайн ибн-Мухаммед аль-Кашгари. Правнук правителя Богра-хана (Бурахана) родился в первой четверти XI века, ориентировочно в 1029–1039 годах в местности Барскоон вблизи Иссык-Куля. Выходец из рода Барсаган династии Караханидов. Получил образование в Кашгаре и продолжил учебу в Бухаре и Багдаде. Обладал научно-энциклопедическими знаниями по правоведению, арифметике, Корану, шариату и хадису, а также досконально изучил арабо-персидские языки, литературу и культуру. По мнению исследователей, именно в Багдаде Махмуду аль-Кашгари пришла идея создания великого труда своей жизни – «Диван Лугат ат-Турк» («Словарь тюркских языков и наречий»).

«Диван Лугат ат-Турк», – утверждал в свое время известный тюрколог А. Н. Кононов, – является единственным источником информации о жизни тюрок XI века: о предметах их материальной культуры, реалиях быта, об этнонимах и топонимах, родоплеменном делении, о терминах родства, о титулах и наименовании различных должностных лиц, названиях пищи, пития, о домашних и диких животных и птицах, о терминах животноводства, о географической терминологии, о городах, названиях болезней и лекарств, анатомической терминологии, о металлах и минералах, о военной, спортивной, административной терминологии, об именах различных исторических и мифологических героев, о религиозной и этнической терминологии, о детских играх и забавах».

По одной из версий, «Диван Лугат ат-Турк» Махмудом ал-Кашгари создан на основе труда ученого из Багдада Абр ар-Рахман ал-Басри «Китаб ул-айни» (VIII в.). Копия, сотворенная в 1266 году, была найдена у продавца старых вещей в 1915 году. В данном труде, состоящем из трех томов и восьми книг, научно систематизированы около семи тысяч тюркских слов. Махмуд ал-Кашгари впервые в истории тюркологии использовал историко-сравнительный метод, создал основы диалектологии, сохраняя особенности тюркских племен, при описании слов использовал 242 бейта и 267 пословиц и поговорок. В Словаре наряду со строками, воспевающими героизм тюркских народов, чувства влюбленных, явления природы, приведены и образцы суфийской поэзии, которым в дальнейшем следовал в своих поэтических и философских трактатах Ходжа Ахмет Яссави.

Интересна и древняя круглая карта, составленная автором Словаря, где указываются места расселения тюркских племен, других стран и народностей того периода. Центром данной уникальной тюркской карты являются Кашгар и Баласагун, что существенно помогло известному ученому-археологу У. Х. Шалекенову спустя тридцать лет с начала ведения археологических раскопок окончательно локализовать расположение города Баласагуна в местности Актобе Чуйского района Жамбылской области.

По некоторым данным Махмуд ал-Кашгари являлся автором еще одного научного труда «Китап-и-джавахир-аннахв фи Лугат ат-Турк» («Про ценные качества синтаксиса тюркских языков»), однако, к нашему глубокому сожалению, эта книга не сохранилась.

По утверждению известного узбекского ученого Эргаша Агзамовича Умарова, тюрки за период с VII по XIX век создали значительное число письменных памятников. Они написаны на рунической, согдийской, брахми, уйгурской, арабской графике и хранятся в востоковедческих фондах Парижа, Лондона, Дели, Стамбула, Тегерана, Вены, Берлина, Санкт-Петербурга, Ташкента. Среди лингвистических трудов особо выделяется «Диван Лугат ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари, единственный экземпляр которого хранится в Стамбуле в библиотеке Миллет Генель. Рукопись словаря состоит из 319 листов размером 239 на 169 мм. На каждой странице данного тюркско-арабского памятника 17 строк, написанных почерком насх. Особая ценность словаря состоит в том, что тюркские слова огласованы, то есть показаны орфография и орфоэпия слов. Судя по колофону, Махмуд ал-Кашгари завершил работу после четырехразового редактирования в 446 году хиджры, что соответствует 1074 году. Текст сохранившейся рукописи был переписан с оригинала двумя столетиями позже – в 644 году хиджры, т. е. в 1266 году писцом Мухаммад ибн Аби Бакр ибн Аби-л-Фатх ас-Сави, позднее – ад-Димашки.

В предисловии «Дивана» ученый указывает, что труд его посвящен аббасидскому халифу ал-Муктади, высокому духовному авторитету, правившему в Багдаде в 1075–1094 годах.

При составлении словаря Махмуд ал-Кашгари, как установили Г. Бергштрессер и А. Б. Халидов, опирался на арабский словарь Абу Ибрахима Искака ибн Ибрахима ал-Фараби «Диван ал-адаб фи байан Лугат ал-араб» («Словарь арабского языка в литературных цитатах»).

Таким образом, сейчас науке известен прототип «Дивана». Ценность данного словаря заключается в том, что Махмуд ал-Кашгари тысячу лет тому назад как диалектолог на коне объездил места, где проживали тюрки. В предисловии «Дивана» он пишет: «Я прошел их города и степи, узнал их наречия и стихи: тюркский, туркмен-огузский, чигил, йагма и кыргызский. Наречия всех племен усвоены мной в совершенстве и изложены изящной чередой». Ввиду огромной ценности «Дивана» для тюркоязычных народов, населяющих широкие просторы Азии, он на протяжении двадцатого столетия издавался сначала на турецком, затем на узбекском, уйгурском, английском, казахском и персидском языках. Теперь благодаря труду Зифы-Алуа Ауэзовой он впервые издан на русском языке в Алматы издательством «Дайк-Пресс» в объеме 1300 страниц.

 

X

 

Зифа-Алуа Ауэзова впервые в истории востоковедения осуществила полный русский перевод с арабского оригинала тюркского лексикографического Словаря «Диван Лугат ат-Турк», составленного в XI веке Махмудом ал-Кашгари.

Первые же отзывы крупнейших научных центров Евразии свидетельствуют, что данный фундаментальный и уникальный труд «обречен» на славное будущее, ибо «Словарь» во все времена был и остается объединяющим средством общения нашего бытия. И это тем более актуально и принципиально важно в эпоху Интернета и новых технологий, когда идет «карикатурная» война  представителей христианского и мусульманского миров, когда мы, земляне, переступаем порог глобализации нашей эпохи, во многом чреватой нивелированием наших чувств и этического восприятия нашего прекрасного и противоречивого бытия.

Уникальна сама судьба «Словаря» Махмуда ал-Кашгари. Ценнейший источник знаний общечеловеческого масштаба обретает славу далеко за пределами мусульманского мира. Гениальный труд Махмуда ал-Кашгари был сотворен в далеком XI веке и через рукописные свитки целое тысячелетие ждал своего часа, своего «мига сознания», своего «момента истины», когда в начале двадцатого столетия был впервые издан в Турции, затем были издания фрагментов на немецком (К. Брокельман), на турецком (Б. Аталай). На основе гениального труда Махмуда ал-Кашгари были созданы «Словарь среднетюркского языка», «Древнетюркский словарь», «Этимологический словарь тюркского языка до XIII века» в СССР, Китае, Великобритании, Турции, Азербайджане, США. Обо всем этом, а также о многих других факторах создания «Словаря» и его последующей удивительной судьбе, возраст которой вбирает в себя целое тысячелетие, с научной глубиной знания исследуемого материала, емко и образно выражено и высказано в обширном предисловии ученого и автора перевода. Со всей убежденностью отмечаю, что само это предисловие является своеобразным дастаном, эпосом и поэмой в прозе во славу великого труда Махмуда ал-Кашгари. «Кубом дымящейся совести» называл книгу Борис Пастернак. Со всей ответственностью это определение я отношу как к «Дивану Лугат ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари в целом, так и к переводу данного словаря на один из пяти протокольных языков Организации Объединенных Наций – русский язык, который в силу сложившихся исторических обстоятельств является объединяющим средством для большинства тюркоязычных этносов.

Я горжусь, что именно в Казахстане, именно в Алма-Ате был сотворен и издан данный перевод «Диван Лугат ат-Турк».

В настоящее время уделяется пристальное внимание и со стороны государства, и со стороны общественности глубокому изучению государственного языка – казахского, который во все времена был неотъемлемой и составной частью тюркоязычного мира. Убежден, что в этом нравственном и глубоко национальном, всенародном начинании роль и значение данного перевода «Диван Лугат ат-Турк» чрезвычайно существенная, если не определяющая. Через пословицы и поговорки, через фольклорные поэтические образы, которые в силу своей нетленности пережили и переживут не одну земную жизнь и не одно поколение, и которые, словно жемчуг или бисер, рассыпаны по всем бессмертным страницам «Словаря», именно эти страницы и образы неоценимо помогут нашим современникам поверить в будущее казахского языка, который во многом, благодаря этому изданию, станет не только языком наших отцов и наших предков, как это собственно и было до недавнего времени, но и полнокровным языком наших детей и внуков.

Благодаря полному переводу гениального труда Махмуда ал-Кашгари, осуществленному большим ученым и патриотом тюркской и казахской культуры Зифой-Алуа Ауэзовой, русскоязычный мир познал и познает великое и непреходящее значение тюркских наречий, которые на равных, а во многих случаях и превосходят по образности и глубине суждений арабские и ирано-персидские словосочетания и словообразования. Это постигал и понимал во время создания своего труда Махмуд ал-Кашгари, это постигала и глубоко осознавала за время создания своего перевода данного «Словаря» Зифа-Алуа Ауэзова.

«Тюркские наречия идут наравне с арабским языком, подобно двум коням на скачках» (ДЛТ, стр. 5).

«Аллах Всевышний вознес светило Удачи к созведиям тюрок, 

царство их расположил среди небесных сфер,

назвал их ат-турк

и наделил могуществом,

сделал Правителями Века

и вложил им в руки бразды правления миром,

возвысил над [остальными] людьми,

усилил тех, кто был им близок и предан, направив к истине» (ДЛТ, с. 2).

Мне довольно часто приходится бывать на южном берегу Иссык-Куля, вблизи Барскоона, где на расстоянии одного-двух горных перевалов, но уже в Китае, находится Кашгар, где родился создатель «Диван Лугат ат-Турк» Махмуд Кашгари, а вблизи Кашгара есть селенье Опал, где он похоронен. Барскоон является родиной отца и предков Махмуда ал-Кашгари. По Барскоонскому ущелью не раз проходил со своим караваном в Кашгар мой предок Чокан Валиханов. Каждое лето находясь в одном природном ландшафте, в котором творили и обитали знаковые фигуры тюркского этноса, я не раз задавал себе вопрос: «Почему, проживая подолгу в Кашгаре, красочно и образно описав его обитателей, будущий ученый и член Российского Географического общества Чокан Чингисович Валиханов ни словом не обмолвился о Махмуде ал-Кашгари?» Не было и свитка его «Словаря» среди книг, которые он привез из Кашгара. И только в дневнике Чокан Валиханов вскользь упоминает о предке Махмуда ал-Кашгари Богра-хане. Воистину, все в воле Аллаха, Милостивого, Милосердного, в Нем помощь! 

Видимо, необходимо было Время – Космос, Время – Мир, Время – Судьба.  Одним словом, заман-ажун, когда сквозь толщу времени, словно сквозь прозрачную толщу чаши Иссык-Куля, проступят и проступают страницы бессмертного свитка «Словаря» Махмуда ал-Кашгари. И как волны Иссык-Куля, которые порой выносят на берег нашего бытия останки затопленного города в образе амфор и глиняных чаш, так и волны времени выносят ключи к тайным глубинам «Словаря». Выносят не всем, но избранным. В данном случае Зифе-Алуа Ауэзовой. Этой маленькой, но полновластной хозяйке великого Храма Тюркологии. То, что не успел свершить наш предок Чокан Валиханов, то, что не успели академики В. В. Бартольд и С. Е. Малов, то, что в силу исторических причин и диктата своего времени не довели до логического завершения А. Н. Кононов и И. В. Стеблова, – выпала честь и высокая ответственность завершить нашей современнице Зифе-Алуа Ауэзовой. Выход перевода «Диван Лугат ат-Турк» совпал с окончанием первого этапа Государственной программы «Культурное наследие». Необходимо отметить, что данный перевод был осуществлен и издан вне финансовых и временных рамок этого проекта. И тем самым превзошел все мыслимые ожидания, ибо сам процесс творчества и сам процесс перевода только тогда являет собой существенный, а в данном случае академический результат, когда он не отягощен календарными сроками, когда сам процесс происходит вне регламента и вне протокола.

Выпускница восточного факультета Санкт-Петер­бургского государственного университета, ученый-востоковед Зифа-Алуа Ауэзова четко понимает и всесторонне пропагандирует дело всей своей жизни «Диван Лугат ат-Турк» Махмуда Кашгари. Мало того, она соизмеряет сей труд с реалиями современности, подчеркивая непреходящее значение данного «Словаря»: «Диван Лугат ат-Турк свидетельствует о том, что в ХI веке тюркский язык, распространившись по обширным географическим ареалам, являлся главным объединяющим фактором тюркского этноса, вобравшего в себя множество идейных и антропологических элементов человечества. Избрав для своего сочинения форму словаря, ал-Кашгари объединил многочисленных носителей тюркского языка своей эпохи в единую цивилизационную систему.

Заявленная высота соперничества языка тюрок с арабским и многогранная демонстрация богатства словесного наследия тюрок на фоне их исторического триумфа, когда тюркские военачальники были удостоены титула «Султанов Ислама», бесспорно свидетельствуют о том, что Махмуд ал-Кашгари предрекал тюркскому языку статус второго международного языка в мусульманском мире – языка, по значимости, богатству и выразительности соразмерного языку Корана.

В результате исторических событий Х–ХI веков обозримое пространство цивилизационного единства тюрок ассоциировалось с «землями Ислама», важнейшим культурным компонентом которых являлся язык арабов. Именно через арабский язык и арабский алгоритм языкознания сведения о языке и культуре тюрок могли наиболее благоприятным образом распространиться в обширном мусульманском социуме. Исходя из этого, Махмуд ал-Кашгари наполнил категории арабо-мусульманской науки содержанием тюркских наречий, создав прообраз фундаментального произведения тюрко-мусульманской культуры.

Диван Лугат ат-Турк расширил область познаний мусульманской науки ХI века, впервые обогатив ее энциклопедическими сведениями о языке и культуре тюрок. В ХХ веке этот гениальный труд обрел славу далеко за пределами мусульманской цивилизации, явившись ценнейшим источником знаний общечеловеческого масштаба».

Как когда-то существовала школа великого Абая, так в настоящее время, на стыке веков, складывается и уже дает свои творческие всходы и результаты школа гения казахской словесности Мухтара Омархановича Ауэзова. Я, как поэт и издатель пятидесятитомного собрания сочинений М. О. Ауэзова, со всей ответственностью отношу и себя к этой школе. Фамилия Ауэзов в творческом, духовном и нравственно-эстетическом плане является нациообразующей фамилией. И тем выше ответственность, и тем более велика задача – найти свою тернистую тропу и свою высоту в мире науки и просвещения. Считаю и глубоко убежден, что с этой задачей и с этой высотой Зифа-Алуа Ауэзова справилась блестяще, являясь творцом непреходящих ценностей, снискавших всестороннее признание в стране и за рубежом.

 

XI

 

Принято считать, что необходимость создания Словаря Махмуда ал-Кашгари вызвано в первую очередь тем, чтобы всесторонне ознакомить представителей арабского мира, проповедующих на уровне государственного статуса Ислам, с образцами местных тюркских культурных, бытовых и социальных наречий, элементами фольклора, язычества, ритуалов и обычаев.

Но это, на мой взгляд, только внешняя, видимая сторона многовековой судьбы Словаря Махмуда ал-Кашгари. Словарь знакомил и роднил по тюркскому диалекту многих обитателей Восточного Туркестана, Центральной Азии, Ирана, Кавказа, Поволжья, Приуралья, жителей берегов Сырдарьи и Амударьи, Или и Иртыша, Крыма и Восточной Европы. Он стал своеобразной предтечей «Кодекса Куманикус», который был создан в XII веке в Крыму, а может быть, в Генуе или в Венеции.

По утверждению академика Марата Карибаевича Барманкулова, X–XII века – тюркский ренессанс. Арабский халифат был свергнут. Их язык перестал быть обязательным государственным. Возникли благоприятные условия для возвращения и развития тюркского литературного языка. Большинство литературных памятников вновь стало создаваться на общетюркском языке. На родном, тюркском языке, были созданы «Благодатное знание», «Подарок истины», «Словарь тюркских наречий». Караханидское государство стало центром развития тюркоязычной культуры.

Оно возникло в середине Х века на территории Семиречья и части Восточного Туркестана – Кашгарии. Родоначальником династии Караханидов стал Сатука Богра-хан (915–955 годы). Постепенно территория Караханидов стала расширяться, вбирая в себя остальные районы Восточного Туркестана, долины рек Чу, Таласа, Сырдарьи, значительную часть Мавераннахра.

В Караханидское государство вошли канглы, карлуки, чигили, ягма. Столицей стал город Кашгар, затем Баласагун, позже Узген.

Вместе с Караханидским государством стала возникать в XI столетии на западе Кипчакская империя. Она охватила огузские земли в бассейне среднего и нижнего течения Сырдарьи, приаральские и прикаспийские степи, Хорезм. Уже в середине XI века Кипчакская империя простиралась от Иртыша до Волги и далее до Днепра и Дуная.

В Таразе возводятся величественные архитектурные сооружения тюрков. До сих пор сохранились Айша-Биби, мавзолей Бабаша-хатун, купола Аяккамыра и Алаша-хана, мавзолей Караханидов.

Среди тюркоязычных ученых выделяются Махмуд Кашгари, Юсуф Баласагуни, Ахмед Югнаки, Ахмет Яссави.

«В 1072–1074 годах Махмуд ал-Кашгари составит «Словарь тюркских наречий». Это было глубоко научное издание. И в то же время нечто вроде учебника и альманаха. В труде представлены основные жанры тюркоязычного фольклора. В том числе о походе Александра Македонского в область тюрков-чигилей.

Будучи представителем караханидской знати, а, может, и прямым представителем династии, Махмуд ал-Кашгари посетил почти все регионы проживания тюрков. В Багдаде у него созрел замысел труда, который бы объяснил всем менталитет тюркских народов, его обычаи, мировоззрение. Важно было собрать и обобщить обширный историко-культурный и лингвистический материал, показать особенности мировосприятия тюрков, впитавших в себя предшествующее многовековое наследие предков».

Я бы добавил, что объяснить не только другим, но и себе самим, тюркам, о своем величии и благородстве.

Махмуд ал-Кашгари не только возвеличивает своих соплеменников, он обличает их пороки и недостатки.

И ныне не потерял актуальности его пассаж по поводу стяжательства и накопительства: «Вещи и имущество человека – его враги... Скопив богатство, считай, что это низвергся поток воды – словно волна, катит он своего обладателя вниз. Все мужи испортились из-за вещей. Увидев богатство, они кидаются на него, словно гриф на добычу... Они держат приобретенное, плача от скупости, они копят и копят золото. Из-за вещей, не памятуя о боге, сыновей своих и родственников они  и в самом деле готовы задушить».

Читая и перечитывая страницы Словаря, словно бы погружаешься в невидимые, но осязаемые волны поэтической Вселенной, извлекая вместе с прибрежной пеной бытия крупицы «вещества поэзии» тюрков:

 

Красное с желтым, словно подруги,

Не разнять их вовек.

Зеленое с алым, держась друг за друга,

Твердят: «Так живи, человек!»

 

Как переводчик казахского фольклора, замечу, что в свое время, работая над переводом лироэпической поэмы «Кыз Жибек», я не раз и не два, обнаруживал эти поэтические словосочетания: «красное с желтым», «зеленое с алым», «белое с золотым». К примеру:

 

– Ткут белый с золотом узор,

И, как недотканный ковер,

Так продолжается, Жибек,

Весь наш с тобою разговор.

– На узор узор взамен

Я сплетаю, Тулеген,

Мне рисунок подсказали

Родичи семи колен.

 

Если проецировать время сотворения казахским народом фольклора «Кыз Жибек» (XVII век) на более раннее время создания Словаря Махмуда ал-Кашгари (XI век), то можно смело утверждать, что многие казахские пословицы, поговорки, прибаутки, поэтические фрагменты тюркского фольклора стали известны не только арабоязычному миру, но еще задолго до времени рождения Словаря были близки и понятны многим разрозненным племенам единого тюркского эля.

Именно эти элементы крылатых слов и народной поэзии тюрков стали основой при создании в будущем героического эпоса и лироэпических фольклорных произведений – «Кобыланды батыр», «Камбар батыр», «Ер Таргын», «Алпамыс батыр», а также стихов и баллад Казтугана, Доспамбета, Асан Кайгы. Об этом широко и подробно исследуется в книгах Мухтара Магауина «Кобыз и копье», «Алдаспан», «Поэты Казахстана» и в книге Немата Келимбетова «Ежелгi әдеби жәдiгерлiктер» – «Древние литературные памятники», где автор непосредственно ссылается на влияние Словаря Махмуда ал-Кашгари при возникновении фольклорных произведений.

На примере многовековой истории Восточного Туркестана можно также утверждать, что книгопечатание ксилографическим способом (и древнекитайское, и древнеиндийское, и древнетюркское) берет свое начало в VII веке в Туркестане. «Находка тангутских ксилографов в Харо-Хото говорит о высоком уровне развития книгопечатания в XI–XII веках в государстве Западное Ся.

Начало книгопечатания в Тибете относят к X–XI векам. Несомненно, оно было заимствовано из Восточного Туркестана.

Итак, начало книгопечатания в Восточном Туркестане относят к середине VII века. Все остальные регионы: Тибет, Китай, Тангут, Монголия освоили ксилографическое книгопечатание на несколько веков позже.

Время появления древнетюркских ксилографических памятников относят к VII–VIII векам. Верхняя граница колеблется в пределах XI–XV веков.

Можно с полным правом утверждать, что Восточный Туркестан первым в мире освоил книгопечатание ксилографическим способом с середины VII века. Это были буддийские тексты. С того же времени начали появляться и первые ксилографические древнетюркские издания. Тюркское книгоиздание способом ксилографии продолжалось не менее девяти веков непрерывно.

Ксилографические тексты на тюркском языке зафиксированы как на руническом, так и на курсивном письме».

Время создания Словаря (XI век), его многовековая судьба, вбирающая в себя почти тысячелетие, выводят на определенные исторические параллели – и во времени, и в пространстве, которое пусть в измененном виде, но все же присутствует названиями географических местностей на древней тюркской карте Махмуда ал-Кашгари.

Как известно из истории Караханидов, Махмуд ал-Кашгари лично сам четырежды редактировал «Диван Лугат ат-Турк», прежде чем подарить его высокому духовному авторитету, правившему в Багдаде в 1075–1095 годах, аббасидскому халифу ал-Муктади.

Спустя два века, в 1266 году, переписчик Мухаммад ибн Аби Бакр ибн Аби-л-Фатх ас-Сави сделал копию с оригинала, а позднее – ад-Димашки, только неизвестно –  копию с копии или также с оригинала.

Обычно о том, что была неоднократная редактура или была произведена копия, свидетельствуют колофоны-приписки к рукописи: кем и когда была совершена переписка копии с рукописи или же редактура. Но суть не в этом, наверняка были еще копии, да и не одна. Еще в середине первого тысячелетия обитатели Восточного Туркестана имели тюркскую письменность «с непривычными для Китая поперечными строками и на непривычном для Китая материале – пергамине, выделанной коже». Позднее тюрки писали и на пальмовых листьях (индийское письмо), и на шелке, а в канун создания Словаря в Восточном Туркестане уже вовсю практиковалась бумага.

Великий Шелковый путь и в канун своего заката был транспортной артерией не только всевозможных товаров с Востока на Запад и наоборот. Этот путь, который веками пролегал через Баласагун и Кашгар, был и путем духовного взаимообмена. Местами сосредоточения местного люда и торговцев-караванщиков, разумеется, являлись караван-сараи, религиозные центры в лице мечетей, церквей, костелов, синагог, буддийских храмов и монастырей, где сооружались ступы и святилища, а также, несомненно, многолюдные восточные базары и европейские рынки. Продавалось и обменивалось все – от пряностей до рабынь и рабов, от шелка и мануфактуры до печатных и рукописных книг и религиозных текстов.

«Тюрки основывали свои чисто светские своды правил, энциклопедии поведения на знании всей философии, науки, религии мира – от Аристотеля и Платона до Конфуция, Иисуса и Магомета. Но шли они от своих легенд и представлений, излагали их на тюркском языке и на тюркском алфавите, как руническом, так и курсивном.

Древнетюркский вклад в философию жизни каждого и в представлении об общем государственном строительстве – это блестящий ряд сочинений, идущий от орхоно-енисейских поэм VIII века, «Ырк битига» – «Книги сентенций» Х века, от «Книги Коркута», вобравшей в себя легенды VII–XIII веков Ахмада Югнаки, энциклопедии «Словарь тюркских наречий» – «Диван Лугат ат-Турк» XI века Махмуда Кашгари, «Кодекса куманикуса» XII–XIII веков.

Эти сочинения запечатлены как тюркским письмом – руническим и курсивным, так и письмом индийским, манихейским, китайским, арабским и латинским. В них нашли отражение светские представления прототюркских государств Элама и Хараппы, таких религиозных деятелей как Заратуштра, Будда, Мани, Тенгри и Умай, Иисус, Магомет, Яссауви, античная философия Аристотеля и Платона, Конфуция, аль-Фараби, достижения персов и арабов, тема любви как всеобщего правила поведения Низами. И в то же время в них преобладали реалии тюркской жизни, их взгляды на жизнь и мироздание, основанные на добре, гуманности, деловой активности, росте благосостояния, возможности сосуществования разных противоположностей – хозяев и рабов, друзей и врагов, тюрков и не тюрков, зеленого и пурпурного, алого и желтого».

И среди этой духовной пищи в корджунах каравана были и аналогичные Словари, столь необходимые в дни многомесячного путешествия по просторам обитания многочисленных тюркских племен.

Махмуд ал-Кашгари в «Диване Лугат ат-Турк» не только перечисляет состав тюркских племен, вошедших в Караханидское государство. Он, словно бы комментируя созданную им карту, сообщает: «Первое из племен около Византии – печенеги, кипчаки, огузы, йемеки, башгирты, басмилы, кей, йабаку, татары, кыргызы, а они около Сина. Все эти племена от пределов Византии простираются на Восток. Затем чигили, тухси, ягма, играки, джаруки, чумулы, уйгуры, тангуты, хитай, а это Син, тавгач, а это Масин. Эти племена расположены между югом и севером».

Кипчакская империя, вбирая многие из этих племен, расстилалась к северо-западу от Восточного Туркестана.

О том домонгольском периоде воистину родственно-братских отношениях Степи и Поля, о смешанных браках достойных представителей тюрков и русичей не раз писали в своих трудах Лев Гумилев и Олжас Сулейменов.

То, что было, мягко говоря, не понято, не принято и не признано советскими учеными-исследователями «Слова о полку Игореве», являлось для моего учителя Олжаса Омаровича Сулейменова естественным в силу незаурядного ума и большого таланта ученого и поэта.

Время создания «Дивана Лугат ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари – это было и временем событий и действий, запечатленных в «Слове о полку Игореве». Это было временем заката Хазарского каганата и расцвета Кипчакской империи, временем проникновения на обширные просторы Степи и Поля христианства, мусульманства, иудаизма, буддизма.

Еще было далеко до прихода Чингисхана, возникновения Золотой Орды, а затем Крымского, Казанского, Сибирского, Астраханского, Казахского ханств, а затем родной по языку и фольклору, родной нам, казахам, до последнего позвонка Орды Ногайской. Но уже в это уникальное время жили и действовали городища Чуфут-Кале и Мангуп, в которых обитали караимы и крымчаки, их всех вместе с половцами-куманами-кипчаками, печенегами, берендеями, торкинами, гагаузами, огузами, татарами, мангытами, канглами, уйсунями, уйгурами, жалаирами, адаями, черкешами, киятами, конратами, дулатами, мадьярами, шымырами, албанами, найманами, уаками и многими, многими другими родами и племенами Степи, Поля, Черноморского побережья, Северного и Южного, Каспия, Кавказа, Кашгара, Баласагуна, Туркестана, Алтая, Тарбагатая, Иртыша и Забайкалья, Западного и Северного Китая, Центральной Монголии объединял и зачастую сплачивал великий тюркский язык.

Естественно, что тюркизмы этой эпохи, видимые и невидимые, произрастали добрыми семенами во многих диалектах, а зачастую являлись и корнеобразующей основой.

«Слово» – уникальный памятник, в котором сохраняются многие тюркские лексемы в их самых первых значениях.

Невидимый тюркизм – одно из главных доказательств подлинной древности «Слова о полку Игореве», в основе языка которого лежит южно-русский диалект XII века».

Олжас Сулейменов убежден, что автор «Слова о полку Игореве» знал один из тюркских языков и разбирался в наречиях. Олжас Сулейменов утверждает, что автор «не стенографирует речи персонажей, но достаточно точно стилизует их: бусоврамне у него говорят на западно-кипчакском звонком диалекте. Гзак окает, как среднеазиатский тюрок: «ходын» вместо «хадын», «когань» вместо «каган».

Половецкая конфедерация племен не была моноязыкой, как, например, казахская после XVI–XVII веков. Языки половцев еще не утратили племенной специфики, и поэтому мы вправе ожидать в тюркских элементах «Слова» диалектное разнообразие.

«Ордынский» язык XV–XVI веков был уже однообразнее. И даже если П-16 знал его обиходно, то не все авторские тюркизмы «Слова» были доступны его пониманию».

То, что с присущей ему интонацией, въедливо и с сарказмом «впечатывал» в свой труд «Аз и Я» Олжас Сулейменов, то, о чем с чувством собственного достоинства доказывал «невегласам ученым», а именно – присутствие на молекулярном уровне «видимых» и «невидимых» тюркизмов в «Слове о полку Игореве»; необходимо признать, что эти самые тюркские слова и наречия посредством пословиц и поговорок, а также иных словосочетаний уже «работали» на академическом уровне в «Диване Лугат ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари, присутствовали со времен событий, описываемых в «Слове», и ранее, а следовательно, смею утверждать, что автор «Слова» не только знал один из тюркских диалектов, но и сам был носителем этого языка. Так же, как представители многих племен и народностей Поля и Степи, перечисленных мной выше, которые единой корневой системой тюркских наречий являлись своеобразными соавторами Словаря Махмуда ал-Кашгари, соавторами в силу того, что с самого рождения были носителями великого и неумирающего тюркского Слова.

Необходимо отметить, что известный казахский тюрколог Абжан Курышжанов, являясь автором многих научных трудов по орхоно-енисейскому руническому письму, старокипчакским литературным памятникам, а также «Кодексу куманикусу», еще в 1970 году опубликовал монографию «Исследование по лексике старокипчакского письменного памятника XIII века «Тюркско-арабского словаря».

А если проецировать от времени создания Словаря Махмуда ал-Кашгари вглубь веков, то луч поиска падет на стелы VII–VIII веков орхонских надписей, освещая письменность «вечных камней», которая вбирает в себя именно тюркскую основу.

Судьба Словаря Махмуда ал-Кашгари менее драматична, чем многовековая история «Слова о полку Игореве». Ровесники по времени создания и действию, эти два великих памятника пришли к нам сквозь громаду лет не в оригинале, а в списках, и в том и в другом случае присутствует базар – Астраханский и Стамбульский. О том, как один из списков «Слова о полку Игореве» вместе с целым возом старых бумаг и хлама увез с Астраханского базара некий «таинственный казах», подробно описывает Олжас Сулейменов в книге «Аз и Я». А копия рукописи Словаря Махмуда ал-Кашгари, как пишет в своем предисловии З-А. М. Ауэзова, в начале ХХ века принадлежала человеку по имени Назиф Паша, проживавшему в Вани Огуллари в Турции, он передал ее в дар своей родственнице как ценную вещь. Приблизительно в 1915–1917 годах копия рукописи была выставлена на продажу на книжном рынке Стамбула и приобретена известным библиофилом Али Эмири. Позднее (вместе со всей коллекцией Али Эмири) она попала в библиотеку Миллет Генель в Стамбуле, расположенную в районе Фитих. Здесь она и хранится по сей день.

Необходимо отметить, что многие древние рукописи и издания аналогичным путем приходят к своему бессмертию. Достаточно вспомнить великого караима Авраама Самуиловича Фирковича (1787–1874 гг.). Являясь носителем тюркского языка, как и его древний народ – караим, он специально неоднократно совершал поездки в XIX веке в города Ближнего Востока, Крыма и на Кавказ, приобретая (в основном на базарах) и записывая древнееврейские тексты и эпитафии. Последние годы жизни «Великий караим» Фиркович безвыездно жил в Чуфут-Кале, где и был похоронен в караимском некрополе на верховьях Иософатовой долины, а его коллекция, насчитывающая 15 000 позиций древнееврейских, караимских, крымчакских, самаритянских, арабо-тюркских рукописей и фрагментов, хранится в Российской Национальной Библиотеке в Санкт-Петербурге.

Даже этот краткий анализ показывает, что списки самого Словаря Махмуда ал-Кашгари, а также его аналогов во все последующие века верно служили познанию, культурно-политическому взаимообмену между народами и племенами Великого Турана, Арабского Халифата, Кипчакской империи, а затем империи Чингисхана, государств Степи и Поля, стран Восточной Европы и Египта. Достаточно сказать, что династия мамлюков – Кутуза, Бейбарса, Калауна, ан Насира, господствовавшая в Мысыре (Египет) не один век, наряду с исторически родным тюркско-кипчакским языком вобрала в себя и государственный язык Корана – арабский. Великий путешественник Ибн Баттута в корджунах своего каравана вез не только свои дневники и записи. Ему помогали совершать свои путешествия и словари, подобные «Дивану Лугат ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари.

Трагедия Отрарской библиотеки XIII века спустя столетия и века горечью сопрягается с трагедией мировых культурных ценностей Багдада и Ирака века двадцать первого. И все это ложится общей виной на наши плечи, ибо мы все равнодушно созерцаем телекартины этой несправедливой войны, созерцаем, несмотря на то, что наши великие предки, передавая свое сокровенное наследие, свои Словари между прошлым и грядущим, всегда свято верили звездам будущего, на ландшафтах которого должны раскрыться все цвета и все оттенки «зеленого и пурпурного, алого и желтого, белого и золотого» мира бессмертного Словаря – «Дивана Лугат ат-Турк» Махмуда ибн аль-Хусайна ибн-Мухаммед аль-Кашгари.

XII

 

Познаньям учись, и познаешь почет,

Познанья – твердыня и силы оплот.

Без знаний бесплодны и разум, и речь,

А знанья – что влага живительных вод.

Кичащийся знаньем от знаний далек,

Признайся в незнаньи – достигнешь высот.

Юсуф Баласагуни

 

«Влага живительных вод» легендарной реки Чу и ее притоков Аксу, Карабалта, Шаргау и Токташ испокон веков несла не только благодатную прохладу окружающему оазису, но и великую тайну об исчезнувшем городе в песках Чуйской долины.

В трудах раннесредневековых тюркских, арабских, китайских и европейских авторов город Баласагун широко освещался как крупный полити­ческий, экономический и культурный центр тюркского мира. Он был главной столицей Тургешского, Карлукского, Караханидского, Каракытайского (Каракиданского) государств в V–XIII веках. Однако город Баласагун был разрушен в результате бесконечных междоусобных феодальных войн, имевших место в раннем средневековье в Западном Тюркском каганате, особенно при Караханидах и Каракитаях. А в первой четверти XIV века название его уже кануло в Лету. Город оставался разрушенным. Таким образом, город никем не восстанавливался и постепенно превратился в археологический объект. В результате местонахождение и прежнее название его были забыты.

Город Баласагун был одним из самых больших городов, крупным торгово-ремесленным центром государства Караханидов. Это государство представляло собой в этнографическом плане объединение ряда тюркских племен, возвысившихся в Х–ХII веках, и просуществовало в течение нескольких столетий. Специфическое соединение кочевого и оседлого хозяйства стало социально-экономической основой данного каганата. В этой среде рос и воспитывался автор великой поэмы «Кутадгу билиг» Юсуф Баласагуни. Он был выходцем из определенной культурной среды и политического региона, охватывающего Отрар (Фараб), Шаш (Ташкент), Тараз, Чуйскую долину, Прииссыккулье, Фергану, Кашгари. В культурно-языковом отношении Юсуф Баласагуни является общим предком тюркоязычных народов, а в географическом – близок и к казахам, и к кыргызам.

Образование Юсуф Баласагуни получил в признанных культурных центрах того времени – Фарабе, Кашгape, Бухаре. В совершенстве владея арабским и персидским языками, он проработал философские и научные сочинения по различным отраслям знания. Светские люди того времени отличались многосторонностью интересов, увлекаясь наряду с философией и наукой, поэзией и политикой, игрой в шахматы. Широкообразованный, умудренный жизненным опытом, он прибыл в Кашгар и здесь в течение восемнадцати месяцев напряженной работы написал большое поэтическое произве­дение. По сведениям турецкого философа Р. Р. Арата, автору к моменту завершения поэмы было около 54 лет. Исходя из этого, Юсуф Баласагуни родился в 1015–1016 годах. По мнению другого исследователя тюркоязычной поэзии, А. Дильачара, дата его рождения определяется 1018 годом. Свое знаменитое произведение он посвятил Табгач-Богра-Кара-Хакан-Али Хасану из династии Караханидов, за что поэту было пожаловано звание хасс-хаджиб – «министр двора».

Поэма «Кутадгу билиг» – «Благодатное знание» стала известной западному миру через австрийского востоковеда фон Хаммер-Пургшталя, к которому данная рукопись попала в 1796 году в Стамбуле и была подарена им Венской библиотеке. Первое издание на немецком языке было осуществлено известным востоковедом Г. Вамбери. В научный оборот текст поэмы был введен в полном объеме В. В. Радловым в 1891–1900 годах, представившим наряду с оригиналом перевод его на немецкий язык. На русский язык отрывки из поэмы впервые перевел С. Е. Малов. Вольный перевод под названием «Наука быть счастливым» был осуществлен Н. Гребневым в 1971 году. Р. Р. Арат провел большую работу по критическому осмыслению текстов всех трех рукописей (Венской, Каирской, Наманганской) и представил в 1947 году научно достоверный свод поэмы. Под названием «Благодатное знание» полный текст «Кутадгу билиг» перевел на русский язык С. Н. Иванов (М., 1983). В 1986 году известный казахский поэт и ученый Аскар Егеубаев представил сочинения Юсуфа Баласагуни на казахском языке.

Одна из первых попыток рассмотреть творчество Баласагуни в контексте обширного культурного региона, связанного первоначально с образованием халифата, принадлежит немецкому ученому Отто Альбертсу. Он выдвинул концепцию о наличии преемственной связи между учением Ибн-Сины, в частности, его этикой, и аналогичными взглядами Юсуфа Баласагуни. Более того, О. Альбертс предпринял попытку сопоставить этические взгляды Аристотеля и Юсуфа Баласагуни.

Исследование творчества Баласагуни, эпохи создания его произведения было успешно продолжено выдающимися русскими востоковедами В. В. Бартольдом и С. Е. Маловым, известными советскими историками и литературоведами Е. Э. Бертельсом, А. Н. Самойловичем, А. Н. Кононовым и другими.

Современная наука, таким образом, располагает определенным объемом исследований по творчеству Баласагуни. Однако следует отметить, что научный интерес к произведению мыслителя проявлялся преимущественно в историко-филологическом плане, хотя подчеркивалось, что «значение этого памятника в лингвистическом, литературоведческом, историческом и культурно-историческом отношениях весьма велико, а потому крайне необходимо обеспечить расширение масштабов и углубления его исследования».

«Кутадгу билиг» Юсуфа Баласагуни, – утверждает профессор Агын Хайруллович Касымжанов, – является первым энциклопедическим произведением не на официальном литературном языке, каким являлся арабский язык в то время, а на родном языке тюрков. Факт сам по себе очень значительный, что свидетельствует о патриотизме и любви к родному языку. Вместе с этим, им руководили политические мотивы, стремление научить среднеазиатскую династию караханидов, еще не оторвавшуюся от кочевой среды, управлять страной с высокоразвитыми оседлыми районами, областями (Маверанахр, Восточный Туркестан). А чтобы его назидания были поняты и кочевниками-караханидами, необходимо было написать по-тюркски. Но «Кутадгу билиг» не только политический трактат, он является суммой знаний по раз­личным областям науки и культуры своей эпохи, в нем собран и обобщен материал с философским осмыслением жизненных позиций самого автора, в частности, рассмотрены мировоззренческие проблемы смысла жизни, предназначения человека, его места и роли в общественном и природном универсуме. В целом произведение Баласагуни представляет обширную систему, в которой выдвигаются как проблемы общефилософского характера, так и жизненно-практического, этнического и эстетического плана.  Стремление к энциклопедичности, универсальности, охвату общемивоззренческих проблем было присуще самому характеру философствования в культурном плане региона, к которому принадлежал Юсуф Баласагуни. Мировоззрение Юсуфа Баласагуни имеет троякие корни – философские, шаманистские, исламские».

Далее ученый и патриот А. Х. Касымжанов утверждает, что Юсуф Баласагуни вписывается в общий процесс Ренессанса, и на Востоке, в частности, совершенно явственны в его творчестве отпечатки философии восточного перипатетизма. Речь идет о мощной культурно-философской традиции, идущей от Аристотеля и продолженной аль-Фараби и Ибн-Синой. Ее влияние на автора «Кутадгу билиг» впервые отметил, как сказано выше, немецкий востоковед О. Альбертс. Идейная парадигма восточного средневековья не исчерпывается только мыслительной деятельностью профессиональных философов. Она также представлена промежуточным «непрофессиональным» философским творчеством таких поэтов как Рудаки, Фирдоуси, Юсуф Баласагуни, Омар Хайям, Низами, Навои, Насими. Но способ существования поэзии этого времени имеет характерные особенности и черты: с одной стороны, в творчестве поэтов преобладает ярко выраженный рационализм художественного мышления, с другой – рационализм, облеченный в символические покровы суфизма. Усложнение поэтических форм, образов, приемов не меняло основного содержания поэзии, направленной на жизненные реалии, поиска реализации гуманистических принципов истины, добра, счастья. В сущности, поэзия средневековья занималась разработкой тех самых общемировоззренческих, нравственных и социальных проблем, что и философия. И многие поэтические произведения можно отнести к произведению философ­ского жанра, и в силу этого они могут и должны быть включены в процесс историко-философского  развития.

«Литература и поэзия вместе с философией выполняли определенные мировоззренческо-ценностные функции.  Выражение философии через поэзию была древней и наиболее живучей традицией идеологического развития. Крупнейших поэтов средневекового Востока можно смело отнести к представителям философской мысли, а не рассматривать их как чистых литераторов».

Научно-философским пластом, определяющим мировоззрение Юсуфа Баласагуни, по утверждению А. Х. Касымжанова, являются разнородные доисламские верования – зороастризм, манихейство, буддизм, христианство, распространенные среди кочевых и оседлых народов до проникновения ислама. Среди этих верований наиболее сильным источником, пробивающимся в кон­тексте «Кутадгу билиг», являются языческие, шаманистские представления.

Шаманистские, собственно тюркские истоки творчества Юсуфа Баласагуни позволяют вскрыть древний до­исламский зороастрийский или тенгрианский, по имени главного божества, мировоззренческий пласт верований, который, несмотря на исламские, царские, советские го­нения еще жив в языке и сознании казахов. Есть смысл в период потери основополагающих ценностей и эйфории по поводу возрождения ислама и, к сожалению, других конфессий, насаждаемых миссионерами, почувствовавшими духовный вакуум, восстановить великое историческое прошлое, в котором народ самостоятельно выработал ценности гордого самоутверждения. Интересно, что и в «Благодатном знании» Юсуфа Баласагуни, и в «Диван Лугат-ат-Турк» Махмуда ал-Кашгари есть единое, бессмертное тюркское начало, которое вбирает «принципы благой мысли, благого слова, благого дела, почитания огня, вера в аруахов, культ неба (тэнiр) как высшего божества».

В статье «Три советника» Мурат Ауэзов подчеркивает доминирующую роль Махмуда ал-Кашгари и Юсуфа Баласагуни в святом деле возрождения тюркского литературного языка: «Работу над поэмой «Благодатное знание», состоящей из 6520 бейтов (двустиший), Юсуф Баласагуни завершил в 1069 году, по истечении восемнадцати месяцев со времени ее начала. Как и Алишер Навои, он подчеркивает стремительность, с которой складывались в текст его слова, и так же, как поэт XV века, горделиво заявляет о своем приоритете в извлечении из литературного небытия родного языка:

 

Паслось слово тюрков оленем нагорным,

А я приручил его, сделал покорным.

Я ласков к нему был – оно покорялось,

Но было пугливым еще и задорным.

Но я неустанно обхаживал слово,

И мускус дохнул ветерком животворным.

 

Владея, по свидетельству А. Н. Кононова, «всеми тонкостями арабской и персидской поэзии», он глубоко освоил тюркский фольклор, о чем свидетельствуют и его собственные многократные ссылки на «тюркские присловия», и созвучие ряда мест его текста с образцами тюркского художественного слова, собранными его современником, выдающимся филологом Махмудом аль-Кашгари».

Исходя из точки отсчета середины XI века, когда были созданы «Благодатное знание» и «Диван Лугат-ат-Турк», автор статьи проецирует векторы восприятия литературы тюрков, с одной стороны, вглубь веков, к надписи Тоньюкука, а с другой – с перспективой понимания творческой позиции Алишера Навои:

«Алишер Навои, с несомненным на то основанием, считал, что выполнил стоявшую перед ним грандиозную задачу: 

 

Пусть Низами победоносный ум

Завоевал Берда, Гянджу и Рум;

Пускай такой язык Хосрову дан,

Что он завоевал весь Индустан;

Пускай на весь Иран поет Джами,

Но тюрки всех племен, любой страны,

Все тюрки мной одним покорены!

 

Великий поэт, творчеством которого триумфально увенчался выход тюркской литературы из ее персоязычного «инобытия», имел полное право на подобную самооценку».

Ученый и культуролог Мурат Ауэзов подчеркивает: «Образцы тюркской поэзии, собранные аль-Кашгари, свидетельствуют о том, что Юсуф Баласагуни не был одинок в своем умонастроении. В них широко представлен арсенал средств суфийского противостояния обстоятельствам, даны описания героических сражений предков, явлен многообразный мир, освоенный самыми разными – от бытовых до любовной лирики – жанрами тюркского художественного слова. Письменная тюркоязычная поэзия XI века вызвана к жизни ситуацией, требовавшей деяний патриотического толка, с опорой на народ, его язык и его историческую память. И это, разумеется, другой тип выхода из «инобытия», чем тот, который мы видим в XV веке. Эпоха Юсуфа и Махмуда, осуществившая преемственную связь с предшествующей культурой, в частности с поэзией времен Каганата (VI–VIII вв.), выводит нас к тюркским письменным памятникам, высеченным в камне. Нас, естественно, прежде всего интересует личность Тоньюкука, человека, получившего «табгачское» воспитание, но свои силы и талант отдавшего «тюркскому элю».

Творения Юсуфа Баласагуни дают возможность судить о связях конгломерата тюрк­ских народов с так называемой арабоязычной культу­рой, о внесении им, как прежде аль-Фараби, Ибн-Синой и другими мыслителями, позитивного вклада в мировую культуру.

Влияние творений Юсуфа Баласагуни, например, на Омара Хайяма (1048–1131 гг.) или на более позднего, нашего Асан Кайгы, а также поэтическая традиция и мотивы сожаления о прожитом, идущие от ранних Фирдоуси и Рудаки к автору «Благодатного знания», поэту-мудрецу многих тюркских народов, прослеживается и подкрепляется следующими строками:

– Что жизнь и что смерть, если вдуматься строго. Откуда иду я, куда мне дорога? Зачем я рожден, если смерть мне дана? Зачем я был весел? – мне скорбь суждена! Что в мире страшнее, чем жизни кончина? Но все, кто рожден, умирают едино.

– Книга жизни моей перелистана – жаль! От весны, от веселья осталась печаль. Юность – птица: не помню, когда прилетела и когда унеслась, легкокрылая, вдаль.

– Были бы добрые в силе, а злые слабы – мы б от тяжких раздумий не хмурили лбы! Если б в мире законом была справедливость – не роптали бы мы на пре­вратность судьбы.

– Я речь предназначаю не для всех: нет у меня советов для невежд. Что толку говорить с глухой толпою, ведь все равно не переучишь всех. Я лишь к разумному с надеждой обращаюсь, что будет слушать, суть понять пытаясь. К нему, с моей я обращаюсь речью, чтоб пользу из него сумел извлечь он. Все добрые дела, все в мире блага произошли от ясного ума. Незнанья дух и нездоровье наше излечивают мудрые слова. И потому прислушивайся к мудрым, и будет к небесам твой путь открыт. От человека человек отличен мерой, знай, эта мера – разум и язык. Мудрец без языка подобен морю, где жемчуг знанья под водой лежит. Благодаря словам в своем величье, подобен небу может стать он вмиг. Жемчужина на дне – прекрасный камень, но ничего не значит для людей. Так золото лишь найденное станет достойным украшения царей. Мудрец, не будь безмолвным – жемчуг слова вынь из глубин души своей скорей.

 

XIII

 

В XIX веке некоторые востоковеды, узнав о существовании исторического Баласагуна, пытались локализовать этот древний город. В частности, академик В. В. Бартольд писал: «Баласагун – город в Средней Азии, местонахождение которого не удается точно установить».

Этой проблемой занимались и советские востоковеды. Изучая в 50-е годы XX века средневековые города Чуйской и Таласской долины, А. Н. Бернштам отождествлял Баласагун с городом Акбешимом, расположенным около Токмака в Кыргызстане. Такого же мнения вначале придерживался и Л. Р. Кызласов, в течение нескольких лет занимавшийся раскопками в этом городе. Но впоследствии он отказался от своей первоначальной гипотезы. По его мнению, Акбешим прекратил существование в X веке. Опираясь на результаты археологических исследований проводившихся в городах Акбешим и Бурана, он сделал следующий вывод: «Исторический Баласагун – блестящая столица Караханидов XI–XII веков, город, просуществовавший, согласно письменным источникам, вплоть до XIV века, – надо искать в другом месте. Таким образом, ни городище Акбешим, ни городище Бурана не могут связываться с историческим Баласагуном. Их забытые имена еще предстоит установить историкам Киргизии».

Итак, проблема локализации Баласагуна все еще оставалась открытой.

В 1974 году археологи Казахского национального университета имени аль-Фараби начали раскопки на месте средневекового городища Актобе, расположенного на левом берегу реки Чу в благодатной местности в низовьях четырех рек: Аксу, Карабалта, Шаргау и Токташ, которые вливаются в реку Чу. Было однозначно известно, что Актобе является остатком большого средневекового города. В 1980 году была проведена аэрофотосъемка памятника, давшая четкое определение территории Актобе. Археологический памятник занимает общую площадь 150 тысяч гектар, из них центральная часть 70 квадратных километров.

Как видно по занимаемой территории, Актобе был весьма большим городом, расположенным на северной ветви Шелкового пути. На основе аэрофотосъемки составлена карта городища, на которой прослеживаются остатки многочисленных городских построек, оборонительных сооружений, оросительных систем, водосборных отстойников, сторожевых башен, кварталов, приусадебных участков. Общая протяженность линий оборонительных валов в пределах отснятой площади составляет 52 километра. Площадь орошаемого земледелия в пределах аэрофотосъемки составляет 2000 гектар.

Городище Актобе состоит из цитадели, шахристана и рабада. В этих частях в 1974–2005 годах проводились археологические раскопки и был накоплен богатый исторический материал, который позволяет говорить о том, что средневековый город Актобе пережил два этапа: V–VIII и IX–XIII веков. Эти хронологические данные соответствуют периоду функционирования исторического Баласагуна. Следует подчеркнуть, что Караханидские материалы находятся на верхнем слое памятника.

Более чем 30-летняя работа на Актобе дала очень богатый, разнообразный материал, характеризующий жизнь и деятельность города Баласагун.

Другим веским доводом в пользу версии расположения Баласагуна в этой местности являются топонимические данные из словаря «Диван Лугат-ат-Турк» Махмуда Кашгари. В нем перечисляются важнейшие известные местности, находящиеся вокруг Баласагуна. Это: Баласагунские горы (Аулие тау), Бакырлыгтау и Юн-Арык (Жон арык). Эти местности вокруг города Актобе (Баласагун) были обнаружены и изучены археологической экспедицией во главе с известным ученым, археологом-этнологом Уахитом Хамзиновичем Шалекеновым.

 

XIV

 

Издательство «Жибек жолы» имело честь издать двумя тиражами уникальный труд профессора У. Х. Шалекенова «V–XIII ғасырлардағы Баласағун қаласы» («Город Баласагун в V–XIII веках»). Первое издание было осуществлено в 2006 году пробным тиражом 500 экземпляров на средства спонсоров (О. Смагулулы, Б. Шалекенов, Е. Канапьянов), благодаря данному изданию монография «V–XIII ғасырлардағы Баласағун қаласы» была включена в Государственную программу «Культурное наследие» и издана тиражом 2000 экземпляров для пополнения сети библиотек Казахстана.

Работая над выходом данной книги, которая является, на мой взгляд, главной книгой жизни известного ученого и патриота суверенного Казахстана Уахита Хамзиновича Шалекенова, я не раз вспоминал годы своей юности, когда в середине семидесятых годов прошлого столетия часто бывал на раскопках городища Актобе. За тридцать лет существования этих археологических раскопок в них приняли самое существенное участие целая плеяда археологов Казахстана, включая патриарха казахской археологии Алькея Хакановича Маргулана. 

Версия о возможном месторасположении города Баласагуни в Актобе впервые была опубликована и озвучена народным писателем Казахстана Шерханом Муртазой. Им же, спустя тридцать лет, был поставлен вопрос о включении результатов данных раскопок в Государственную программу «Культурное наследие».

Зачастую научные открытия, в данном случае археологические, берут свой отсчет от найденной при раскопках одной древней монеты с выбитым на ней профилем правителя или же названием города, где она была отчеканена. Это только начало, влекущее за собой многолетний научный труд и поиск последующих доказательств.

Результатом этого многолетнего научного поиска и является книга У. Х. Шалекенова «V–XIII ғасырлардағы Баласағун қаласы», где по литературным, археологическим и этнографическим данным исторический средневековый город Баласагун локализуется на месте городища Актобе.

XV

 

Достигнув возраста пророка Мухаммеда, типичный представитель своего времени, аристократ, воин, вельможа, ученый, поэт Унсур аль Маави сотворил книгу, которая вошла в сокровищницу мировой культуры под названием «Кабус-наме», а ее автор стал всемирно известен как писатель Кей Кавус. Это литературное имя является родовой фамилией, переходящее из поколения в поколение.

«Кабус-наме» – высокоценное педагогическое сочинение, написанное в 1082–1083 годах.

В Х–ХII веках в Центральной Азии и Иране феодализм переживает бурное становление, в связи с этим развиваются культура, литература, искусство, социально-политические и экономические отношения. Культурный подъем явился следствием благотворного влияния арабов, которые вместе со своей духовностью принесли греческие, римские, а также индийские ценности. Вместе с тем этот Центральноазиатско-Иранский регион стал ареной взаимопересечения политических, социальных, разнонациональных и разноязычных феноменов. И это оказало очень сильное влияние на становление самобытной культуры и литературы на территории Центральной Азии и Ирана. Здесь родились всемирно известные светочи культуры, обогатившие литературу шедеврами общечеловеческого значения.

Кто не знает Абдулхасана Рудаки, Абилькасыма Фирдоуси, Ома­ра Хайяма, аль-Фараби, Авиценну, Махмуда Кашгари, Кожа Ахмета Яссави, Юсуфа Баласагуни, Абурайхана аль-Бируни, Мухаммеда Хорезми, Ахмеда Югеники, Низамула Мулика, Насыра Хисрова и других ученых, философов, поэтов того времени? К произведениям этих замечательных творцов относится и выдающийся труд – книга «Кабус-наме», созданная в ХI веке.

Автор книги «Кабус-наме» Кей Кавус родился на южном побережье Каспийского моря в семье крупного феодала из рода Гилан. Дата его рождения 1021–1022 годы.

Прожив бурную, напряженную жизнь, полную интересных событий, страстей, радостных триумфов и горьких раздумий, Кей Кавус в возрасте 63 лет написал свой труд, посвятив его сыну Гиланшаху. Он обращается к сыну с такими словами: «Самое ценное и дорогое, что нашел я в жизни, собрано в этой книге наставлений и назиданий, написанной для тебя».

В жизни каждого мусульманина наступает судьбоносный момент, когда человек достиг возраста Пророка – 63 лет. И тогда начинается время раздумий о прожитой жизни, о ярких событиях и горьких ошибках. Происходит строгий анализ пройденного пути, осмысление приобретенного опыта. Становится понятным, что самое ценное, что ты можешь оставить детям и внукам, – это твой опыт жизни, мудрость, приобретенная в трудах, сражениях, раздумьях.

«Кабус-наме» является памятником классической персидско-таджикской художественной прозы, первым прозаическим произведением на языке фарси XI столетия. Этико-дидактические трактаты состоят из 44 глав, из которых только пять посвящены религиозной теме, а остальные являют собой своеобразный кодекс чести и воспитания, а также совершенствования личности.

Жанровые и стилистические основы «Слов назиданий» Абая сходны с некоторыми главами «Кабус-наме». Необходимо отметить, что ряд фрагментов «Кабус-наме» перевел на казахский язык Ибрай Алтынсарин, а в наше время с узбекского и татарского языков книга трактатов «Кабус-наме» полностью переведена на казахский язык Турсунали Айнабековым.

«Кабус-наме» переведена на многие языки мира, ее с увлечением читали в разных странах, следуя мудрым наставлениям и советам. Принято считать, что «Кабус-наме» – педагогический трактат, посвященный воспитанию юношества. Да, действительно, в этой книге содержатся наставления, которые дает отец сыну, каждая глава начинается с обращения «Сын мой!» Рассказывается о том, каким должен быть культурный человек, к чему стремиться, чего избегать, как сохранить здоровье, приобретать друзей, остерегаться врагов, выбирать профессию, ухаживать за землей, защищать родину, изучать звездное небо, разбираться в поэзии и музыке, как управлять собою и государством. О многом рассказывает эта книга. Но самое главное – книга указывает место честного, благородного человека в мире, где идет постоянная война двух непримиримых врагов – Добра и Зла.

Интересны сами названия некоторых глав: «Об игре в мяч на конях», «О покупке дома и земли», «О звездах и геометрии», «Забота об отце и матери», «Об игре в шахматы», «О посещении бани».

Человечество не может обходиться без таких книг. У Кей Кавуса были мудрые предшественники – античные ученые и философы, оказавшие на него влияние. В частности Платон, Сократ, Аристотель, Гален, Гиппократ упоминаются на страницах «Кабус-наме». Голос Аристотеля слышится там, где Кей Кавус наставляет сына этическим правилам, объясняя характер каждого человеческого возраста. От Теофаста идет  разделение человеческих темпераментов. Цитаты из Платона и Сократа сопровождают многие мысли Кей Кавуса о ценности человеческой личности.

А сам Кей Кавус оказал неизгладимое влияние на западноевропейскую культуру и на становление русской педагогической науки.

Вот некоторые примеры. В 1117 году было написано «Поучение Владимира Мономаха» – древнерусского князя, гордившегося своим византийским родовым именем. В 1717 году по личному указанию Петра Великого выходит в свет «Юности честное зеркало», составленное просвещенным соратником императора Вилемом Брюсом и его помощниками. Эти сочинения – самые яркие опыты, а сколько было написано других, типа «Златая цепь», «Беседа отца с сыном о злых женах» и т. п. Можно перечислять и перечислять. Во Франции в 1564 году увидела свет выдающаяся книга Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Это рассказ о Телемском братстве, где жизнь построена на гуманистических принципах, где молодые люди воспитываются на разумных примерах человечности, благородства и высокого личного достоинства. В 1774 году в Англии выходит книга лорда Честерфилда «Письма к сыну», вызвавшая громадный резонанс в обществе. Все эти произведения объединяет одно прекрасное качество – гуманистический взгляд на воспитание молодого человека, неприятие эгоизма, расовой и сословной морали, накопительства, низости и цинизма.

«Кабус-наме» – звено в золотой цепи развития общечеловеческой культуры. В этой книге отражается эпоха, она – зеркало времени и духовности людей того периода. Благодаря таким книгам далекое становится близким и возможен разговор между предками и потомками.

«Кабус-наме» в 1432 году была переведена на старотюркский язык, в 1786–1787 годах на уйгурском языке, в 1881 году на немецком и татарском языках, в 1886 году на французском и русском языках выходило в свет это бессмертное творение.

В 1953 году вышло полное издание на русском языке в переводе известного ученого Е. Э. Бертельса. Непосредственно с фарси на староузбекский язык перевел «Кабус-наме» известный узбекский поэт Огахи в 1860 году.

В 2002 году вышел перевод «Кабус-наме» на казахском языке, осуществленный Турсунали Айнабековым. Переводчик смело нарушает традицию буквалистического подхода к каноническому тексту, от этого перевод только выигрывает. Издание на русском языке воспроизводит перевод Т. Айнабекова с узбекского. Переводчик Берик Джилкибаев учитывал трудности, с которыми может столкнуться русскоязычный читатель. Поэтому имена античных авторов Аристотеля, Платона, Гиппократа, Галена и других были оставлены в привычной огласовке. Воспроизводя имена вождей, эмиров, правителей, переводчик, счел возможным не делать сносок биографического характера, чтобы не перегружать текст, рассчитанный на широкого читателя.

XVI

 

Великая Степь всегда была открыта казахскому эпосу, ибо сами громадные пространства земли и неба не только несли в себе эпичность веков, они, даруя языческие сюжеты и мотивы всему окружающему, а следовательно, безымянным сказителям гордого и непримиримого народа, эпически перемалывали в среде обитания эти сказания и эти сюжеты, порой переселяя с места их возникновения то с севера на юг, то с запада на восток, и не только географически, но и в глубинах самой человеческой памяти, внутри самого этноса, обитавшего на бескрайних просторах земли Казахии.

Вследствии чего один из вариантов самого древнего эпоса «Козы Корпеш – Баян Сулу» Александр Сергеевич Пушкин мог обнаружить в приуральских степях, то есть на западе Казахстана, хотя корни этого сказания берут свое начало на востоке, вблизи Аягуза. А один из вариантов эпоса «Кыз Жибек», родиной создания которого является местность рода жагалбайлы, был обнаружен учителем Фалиоллой Тухватуллиным вблизи озера Зайсан и затем издан в 70-х годах XIX века в Казани.

Однако наиболее полным по содержанию, сюжетной линии и действию поэмы «Кыз Жибек» является вариант Жусупбека Шайхисламова. Этот вариант выдержал несколько изданий в Казани с 1900 по 1911 годы.

Варианты Ф. Тухватуллина и Ж. Шайхисламова не раз переиздавались в советский период.

«Сложенные в эпоху Казахского ханства (ХVI–XVII вв.) первые казахские романические эпические произведения выработали и закрепили все основные признаки нового жанра. Они создавались в условиях патриархально-феодального общества, когда царили обычаи, узаконившие беспредельную власть отцов и старейшин рода и семьи и сковывавшие инициативу и свободу личности. Появление в таких обстоятельствах крупных эпических произведений, воспевающих любовь как свободное человеческое чувство, как право человека на личное счастье, отражало изменения в народном мироощущении. Понимание любви в эпосе «Козы Корпеш и Баян Сулу», равно как и в «Кыз Жибек», сугубо жизненное, реально-практическое, оно продиктовано действительностью и миропониманием творцов эпоса, для которых идеальной была любовь, ведущая к созданию счастливой патриархальной семьи.

В конце XVIII и XIX веке казахский романический эпос получает дальнейшее развитие».

В данный период все фольклорные жанры, особенно эпос, испытывают влияние литературы, которая энергично разрабатывает темы социального равенства, равноправия женщин и свободы личности, подсказанные самой жизнью. Вместе со всем фольклором этот процесс переживает и лиро-бытовой эпос. В нем начинают преобладать социальные мотивы и историчность, в результате чего зарождаются новые разновидности эпоса, так называемые дастаны социально-бытового и историко-любовного характера. Материалом для их сюжетов служили в основном события из реальной жизни, а также истории, почерпнутые из различных книжных источников, и старинные местные предания и легенды.

Перевод этого эпоса «Кыз Жибек» мною был осуществлен с варианта Ж. Шайхисламова. Первые фрагменты, а это «Погоня за караваном Кыз Жибек», «Описание красавиц из свиты Кыз Жибек», «Ночь любви Тулегена», мною были переведены во время учебы в Москве на Высших литературных курсах. Руководитель поэтического семинара, известный поэт и переводчик Александр Межиров одобрил мою идею – осуществить полный перевод этого выдающегося памятника казахского фольклора. Однако высказал пожелание, чтобы я не публиковал отдельные фрагменты этого эпоса, пока не завершу свой многолетний труд. Так прошла череда нескольких изумительных лет, когда ты ночами находишься на дальнем пути переводческого бытия и постоянно переключаешь свет своего поэтического озарения с дальнего на ближний. Я благодарен и признателен казахским писателям-переводчикам Галыму Ахмедову, Сеильбеку Тлеубаеву и Мухтару Магауину, которые консультировали меня, проясняя во время работы над переводом те или иные, не совсем понятные места поэмы, своими существенными советами помогли осуществить задуманное.

Необходимо отметить, что старейший писатель и издатель Галым Ахмедов еще в сороковые годы прошлого столетия встречался в Москве с Анной Андреевной Ахматовой и предложил перевести лироэпическую поэму «Кыз Жибек». И было получено согласие известной поэтессы. Однако печально знаменитое «Ждановское постановление» в корне перечеркнуло эти планы.

«Настоящий художественный перевод, – писал в свое время Самуил Маршак, – можно сравнить не с фотографией, а с портретом, сделанным рукой художника. Фотография может быть очень искусной, даже артистической, но она не пережита ее автором.

Чем глубже и пристальнее вникает художник в сущность изображаемого, тем свободнее его мастерство, тем точнее изображение. Точность получается не в результате слепого, механического воспроизведения оригинала. Поэтическая точность дается только смелому воображению, основанному на глубоком и пристрастном знании предмета».

За время своей работы над переводом поэмы «Кыз Жибек», может быть, неосознанно, но интуитивно стремился и старался придерживаться этого принципа. Возможно, поэтому и только благодаря этому я как бы пережил эпоху создания поэмы «Кыз Жибек» и всем сердцем принял ее на всю оставшуюся жизнь.

 

XVII

 

«Как говорил Гёте, кто жил для своего времени, тот жил для всех времен. Многотомные труды и существующая литература весьма убедительно свидетельствуют об этом по отношению к Ч. Ч. Валиханову. Поистине удивительное, уникальное явление – Ч. Ч. Валиханов, успевший в своей короткой жизни впитать в себя все ценное и светлое, что создано человечеством, и внести свой вклад в сокровищницу отечественной науки и культуры, имя и тру­ды которого получили известность в России и в западноевропей­ских странах еще при его жизни...» – такими словами начинается рецензируемая рукопись «Чокан Валиханов и русская литерату­ра». Автор, известный ученый, неоднократно публиковавший свои работы по научному и литературному наследию Чокана Чингисо­вича Валиханова, поставил сложную и в то же время благород­ную задачу – объединить вокруг имени великого сына казахско­го народа биографии передовых людей России (и не только Рос­сии) – писателей, поэтов, ученых, просветителей. Раскрыть их взгляды и воззрения под ракурсом духовной близости с Чоканом Чингисовичем Валихановым.

Разумеется, автор не претендует на роль первооткрывателя этой стороны деятельности Чокана Валиханова. Наоборот, Ш. К. Сатпаева зачастую ссылается на тот или иной научно-исследовательский и литературно-художественный материал. Этим самым создавая панорамную, биографическую, хроникальную картину, название которой «Чокан Валиханов и русская литература» В связи с этим характерны и строки оглавления данной рукописи: «1. Изучение Ч. Ч. Валихановым русской и зарубежной литератур в Омском кадетском корпусе, 2. Явления и факты русской литературы в трудах Ч. Ч. Валиханова, 3. Дружба Ч. Ч. Валиханова с Ф. М. Достоевским, 4. Ч. Ч. Валиханов в Петербурге, в кругу русских писателей, 5. Мифы и образы античной литера­туры в качестве метафор и сравнений, 6. Имена и высказывания западноевропейских писателей и поэтов в трудах Ч. Ч. Валиханова, 7. Ч. Ч. Валиханов в оценке дореволюционной русской и западноевропейской печати».

Каждый год нас, благодарных потомков великого ученого и просветителя, радует то или иное произведение, посвященное ему. Это – и второе издание собраний сочинений Ч. Ч. Валиханова, и переиздание книги С. Маркова «Идущие к вершинам», и книга «Валиханов» И. И. Стрелковой, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей», и книги «Ч. Валиханов и искусство», «Промель­кнувший метеор» С. Муканова, «Чокан» С. Бакбергенова и многие, многие другие научные и литературные произведения, рас­крывающие суть и многогранное значение жизни и деятельности Чокана Чингисовича Валиханова. С каждым годом пополняется новыми материалами и само научно-литературное наследие казахского демократа. Пополняется за счет интереснейших находок, которые стали возможными благодаря неутомимому поис­ку многочисленных подвижников-ученых, литераторов, писате­лей и других представителей интеллигенции.

И здесь закономерна взаимосвязь. Например, было найдено неизвестное письмо А. Н. Майкова к Ч. Ч. Валиханову, что позволило раскрыть не только некоторые малоизвестные сто­роны биографии Ч. Ч. Валиханова, но и углубить мировоззрения А. Н. Майкова как представителя «чистого искусства». И здесь приятно отметить, что данное письмо А. Н. Майкова, о котором писал А. Ахметов в журнале «Простор» (№ 4, 1979 год), заняло свое достойное место как в новом собрании сочинений Ч. Ч. Валиханова, так и на страницах рукописи «Чокан Валиханов и русская литература». И этот, один из множества, пример еще раз доказывает нам, что данный поиск необходим. Необходим, потому что многие труды Чокана Чингисовича Валиханова и его многочисленных друзей и соратников еще не собраны полностью, они разбросаны в разных архивах страны. Восполнив многие «белые пятна», мы сумели бы не только дополнить многочисленные страницы биографии выдающегося ученого, но и обогатить новыми сведениями литературу и науку. И для всего этого необходима система самого поиска. Думаю, что этому полностью отвечает рукопись исследований Ш. К. Сатпаевой «Чокан Валиханов и русская литература». Как мне кажется, будущая книга (а издать ее необходимо), уже несет в себе саму систему. Систему поиска, взглядов, столкновений судеб, эпох, мировоззрений. А ведь именно это нужно и именно в этом нуждаются многотысячные читатели, интересующиеся гранями творчества Чокана Чингисовича Валиханова. На нынешний день нет пока еще такой книги на русском языке, где бы воедино сплелись многочисленные духовно-исторические связи Чокана Валиханова с передовыми людьми России и посредством ее со многими зарубежными деятелями. И поэтому выход книги «Чокан Валиханов и русская литература» своевременен и актуален.

Как-то принято у нас жить юбилеями. При подготовке к юбилею какого-либо известного деятеля науки, литературы или культуры издают его произведения, пишут о нем многочисленные статьи, а после юбилейной даты тут же все забывается. Но есть исключения. И исключением первой величины является Чокан Чингисович Валиханов и его духовное наследие. Это наследие не раз проверено Временем. Об этом говорилось на торжественном заседании в Алма-Ате, посвященном 150-летию со дня рождения Ч. Ч. Валиханова, на многочисленных литературных вечерах и научно-теоретических конференциях в Ленинграде, Омске, Кокчетаве, Ташкенте, Талды-Кургане. Об этом говорится и в рукописи будущей книги «Чокан Валиханов и русская литература». Как мне кажется, будущая книга даст новый импульс в решении многих открытых вопросов в жизни и деятельности Чокана Чингисовича Валиханова.

В первой главе рукописи «Изучение Ч. Ч. Валихановым русской и зарубежной литератур в Омском Кадетском корпусе» описаны не только истоки восприятия Ч. Ч. Валихановым русской и западноевропейской литератур, но и показаны та обстановка, те обстоятельства и условия, которые характеризовали Омск конца сороковых – начала пятидесятых годов прошлого столетия. И. Ф. Ждан-Пушкин, Н. Ф. Костылецкий, друг Н. Г. Чернышевского В. П. Лободовский, Гонсевский, Ф. М. Достоевский, С. Ф. Дуров, К. К. Гутковский, семья Капустиных – вот далеко не полный список и преподавателей Омского кадетского корпуса и лиц омской интеллигенции, сыгравших свою неоценимую роль в омский период. Период становления взглядов Ч. Ч. Валиханова и его мировоззрения. О знакомстве Чокана Валиханова с произведениями Пушкина, Лермонтова, Гоголя читатели, разумеется, знают и из других источников, рассыпанных в необъятном океане литературной информации, но заслуга автора рукописи «Чокан Валиханов и русская литература» заключается именно в том, что Ш. К. Сатпаева в силу своих обширных знаний сумела сконцентрировать все это и многое другое в одной книге, дав тем самым благодатную возможность читателям извлекать тот или иной факт из жизни и деятельности Чокана Чингисовича Валиханова, связывая данный факт с убедительной трактовкой автора рукописи.

Ш. К. Сатпаева с горечью пишет о том, что история порой не оставляет нам не только письма, рукописи, многие литературные труды, но иногда не дает даже имен отдельных лиц. Вот, например, строки о Гонсевском: «К сожалению, жизнь и деятельность одного из лучших преподавателей Омского кадетского корпуса, одного из передовых людей своего времени, помогавшего пробуждению в юном Чокане интереса к знаниям, общественно-политическим идеям, до сих пор достаточно не изучена. Досадно и то, что до сих пор не установлены его имя и отчество, в научной литературе до сих пор называется лишь его фамилия, в энциклопедии Казахской ССР отсутствует даже его фамилия».

К периоду учебы и дальнейшей службы Ч. Ч. Валиханова в Омске относятся и его знакомства, перешедшие в духовное родство и в дружбу, с Ф. М. Достоевским,
С. Ф. Дуровым, а также с семьей Капустиных. Этому посвящено немало интересных стра­ниц в данной книге.

К периоду омской учебы относится и первая научная работа Чокана Чингисовича Валиханова «Заключения на третью часть описания киргиз-казачьих орд» (А. И. Левшина). Как справедливо отмечает Ш. К. Сатпаева, Чокан Валиханов, несмотря на несколько иронический тон своей рецензии, проявляет аналитичность и самостоятельность суждений, обстоятельность и аргументированность выводов, в изложении материала чувствуется манера не только исследователя, но и писателя с юмором. В то же время Чокан Валиханов высоко оценивает трехтомный труд
А. И. Левшина «Описание киргиз-казачьих, или Киргиз-кайсацких орд и степей». Страницы данного многолетнего труда были опубликованы в «Литературной газете» при содействии А. С. Пушкина еще в 1831 году. Этот факт, факт взаимосвязи Пушкин – Левшин – Валиханов, очень тонко подмечает автор рукописи «Чокан Вали­ханов и русская литература».

В главе «Явления и факты русской литературы в трудах Ч. Ч. Валиханова» автор рукописи не просто перечисляет те или иные литературные произведения, фрагменты из которых использовал в своих трудах первый казахский ученый. Ш. К. Сатпаева показывает многочисленные взаимосвязи через раскрытие образа Ч. Ч. Валиханова – неутомимого исследователя, пропагандиста передовых идей России. От русской литературы древнейших времен (былины, сказы, летописи) через золотой (девятнадцатый) век русской литературы и до наших дней – вот диапазон автора рукописи «Чокан Валиханов и русская литература». Вот вектор познания многогранной личности Ч. Ч. Валиханова. Именно скрупулезным собирателем этих явлений и фактов должен быть человек, который посвятил себя этому делу. И именно этому требованию отвечает рукопись Ш. К. Сатпаевой «Чокан Валиханов и русская литература». «Глубокие познания Ч. Ч. Валиханова русской литературы, – пишет
Ш. К. Сатпаева, – оставили свои следы в его трудах. Свободно ориентируясь почти во всех этапах и эпохах развития русской литературы, Ч. Ч. Валиханов мастерски применял ее некоторые образцы, образцы для раскрытия сути и содержания отдельных явлений и событий исторической и современной ему действительности, для своих научных целей и задач».

Напрашивается вопрос: зачем и во имя чего все это необходимо автору? Рукопись «Чокан Валиханов и русская литература», а именно вторая ее глава убеждает нас в том, что это необходимо не только для полновесного раскрытия образа самого Чокана Чингисовича Валиханова. Хотя и это само по себе уже довольно значимо. Но автор рукописи не останавливается на этом. Автор дает нам возможность проследить, как тот или иной факт русской литературы, раскрываясь в трудах Ч. Ч. Валиханова с малоизвестной всем стороны, питает вдохновение и творчество не только современников Ч. Ч. Валиханова, но и наших современников – писателей, поэтов, ученых.

Например, знакомство Чокана Валиханова с Ипатьевской летописью дало второе рождение половецкой песне о траве «Емшан» – полыни, запахом которой половецкий певец Оря вернул с чужбины на родину половецкого хана Отрока. Все это послужило тому, что известный русский поэт А. Н. Майков написал знамени­тое стихотворение «Емшан». Написал под влиянием трудов Ч. Ч. Валиханова и личных бесед. А в начале шестидесятых годов известный казахстанский писатель Морис Симашко написал не­большую повесть с аналогичным названием. Хотя в ней действие происходит вне исследуемых Ч. Ч. Валихановым источников, сим­волическое название повести вызывает определенные параллели через стихотворение А. Н. Майкова с творчеством Ч. Ч. Вали­ханова.

Ш. К. Сатпаева справедливо отмечает, что Ч. Ч. Валиханов обращался к русским летописям как к источнику достоверных исторических сведений и фактов. В его работах приведены сведения из русских летописей-записей событий относительно истории среднеазиатских и казахского народов. Если бы не было всего этого, то навряд ли появился роман-дилогия М. Магауина в той полноте, в какой мы все имели честь ознакомиться. Я имею в виду роман-дилогию Мухтара Магауина «Вешние снега», удостоенный Государственной премии Казахской ССР, и работы Ч. Ч. Валиханова по сибирским летописям Саввы Есипова.

Автор рукописи «Чокан Валиханов и русская литература» за­частую приводит интереснейшие высказывания деятелей не только прошлого, но и нынешнего дня, проводя этим самым исторические параллели и с творчеством Ч. Ч. Валиханова, и с творчеством ряда писателей прошлого века, и с мировым литературным процессом в целом. Вот, например, ссылка на книгу академика Д. С. Лихачева «Возникновение русской литературы»: «Нельзя не упомянуть, что русским писателям был известен не только русский фольклор. Летописец неоднократно обнаруживает свое знакомство с эпосом половецким. По-видимому, источником этого знакомства являлись верхи феодального общества Руси. Княжеские браки с половчанками закрепляли культурные связи русских феодалов с половецкими. На половчанках были женаты Олег Святославич, Святослав Изяславич, Святослав Олегович, Юрий Долгорукий, Рюрик Ростиславич и многие другие русские князья. Дошедшие до нас следы знакомства русских летописцев с половецким эпосом все как будто бы указывают на ханский характер этого последнего». Как здесь не вспомнить и исследования О. О. Сулейменова, включая и последнюю статью в журнале «Коммунист» за этот год (800-лет «Слову о полку Игореве», статьи Д. С. Лихачева, С. С. Аверинцева, О. О. Сулейменова, журнал «Коммунист», № 5 за 1985 год).

Именно такие, неожиданные выходы в мир нынешнего дня составляют одну из ценностей рукописи «Чокан Валиханов и русская литература».

Нет, не просто просвещенным полиглотом проступает образ Чокана Чингисовича Валиханова со страниц рукописи Ш. К. Сатпаевой. Валиханов довольно веско заявляет, что в степи теперь период двоеверия, как было на Руси во времена преподобного Нестора, что книжники также энергично, как книжники Древней Руси, исследуют свою народную старину. Валиханов с горечью подчеркивает, что его народу предстоит гибельная перспектива достигнуть европейской цивилизации не иначе, как пройдя через татарский период, как русские прошли через период византийский. «Как ни гадка византийщина, – писал Ч. Ч. Валиханов, – но она все-таки ввела христианство, элемент бесспорно просветительский. Мы должны во что бы то ни стало обойти татарский период, а правительство должно нам в этом помочь. Для него это так же обязательно, как для нас спасение утопающих. Для совер­шения этого человеколюбивого дела на первый раз следует толь­ко снять покровительство над муллами и над идеями ислама и учредить в округах вместо татарских школ русские».

Все это и многое, многое другое из наследия Ч. Ч. Валиханова не ушло из поля зрения Ш. К. Сатпаевой. Мало того, автор дает интереснейшие комментарии по поводу того, кого имел в виду Чокан Валиханов под именем Нестор, раскрывая перед читателем определенный исторический ракурс.

Если в главах «Дружба Ч. Ч. Валиханова с Ф. М. Достоевским» и «Ч. Ч. Валиханов в Петербурге, в кругу русских писателей» даны в какой-то мере известные моменты биографии и творчества Чокана Чингисовича Валиханова, то в главах «Мифы и об­разы античной литературы в качестве метафор и сравнений» и «Имена и высказывания западноевропейских писателей и поэтов в трудах Ч. Ч. Валиханова», может быть, впервые дана столь обширная пространственная картина взглядов и суждений Ч. Ч. Валиханова, не замыкающаяся в узких рамках национального ми­ровосприятия. Здесь необходимо отметить о планетарности валихановского мышления, о научном и интуитивном понимании «осевого времени», о возникновении праэпоса многих народов нашей земли, о закономерности переходных этапов эпоса каж­дого народа на примере киргизского эпоса «Манас», на примере казахских преданий. Ш. К. Сатпаева расширяет научно-просве­тительские и литературные связи Ч. Ч. Валиханова, вводя целую галерею новых имен – от декабристов до провинциальной интел­лигенции царской России, умело иллюстрируя свои суждены фраг­ментами из книг о Чокане Валиханове разных лет изданий.

Читая рукопись Ш. К. Сатпаевой, еще раз убеждаешься в том, что в мире нет ничего случайного. Ч. Ч. Валиханов дружил с Полонским, был тесно связан с ним по творческим взглядам. Быть может, это все стало причиной тому, что в 1899 году великий ка­захский поэт Абай Кунанбаев перевел стихотворение Полонско­го «Сердце», как отмечает Ш. К. Сатпаева. А ведь до недавнего времени это стихотворение приписывали М. Ю. Лермонтову, хотя в его наследии данного стихотворения нет (см. Абай «Стихи и по­эмы», язык казахский, год издания – 1949). О не случайном также свидетельствует тот факт, что Абай Кунанбаев в свое вре­мя интересовался трудами Бокля, на которого часто ссылался в своих трудах Чокан Валиханов, например, на «Историю цивили­зации Англии». Все это, я повторяю, находясь в поле зрения авто­ра рукописи «Чокан Валиханов и русская литература», страница за страницей радует нас, читателей, своей наполненностью и на­сыщенностью как хронологической, так и биографической и ду­ховной. Если бы перечислить количество имен и фамилий, кото­рые приводит в своей рукописи Ш. К. Сатпаева и которые со­ставляли и составляют цвет русской нации, то на самом деле не хватило бы и двадцати страниц рецензии. Да и перечислять это в рецензии ни к чему. Поражает другое. Поражает то, что со всеми ими Чокан Чингисович Валиханов общался – с некоторыми был в личной дружбе, с иными был знаком, а с остальными был зна­ком через их труды или произведения. Но здесь есть и обратная, не менее интересная связь. Это – труды Чокана Валиханова, изданные друзьями в начале нашего века, а также изданные за рубежом. Именно они, эти бесценные труды, служили интернациональному взгляду на примере Средней Азии и Казахстана. Ш. К. Сатпаева не раз подчеркивает и этот немаловажный аспект, выводя его в одну из особенностей будущей книги. На­пример, Ш. К. Сатпаева, сравнивая роман Жюль Верна «Клодиус Бомбарнак» с описанием Кашгара Ч. Ч. Валихановым, убеждена, что известный французский фантаст пользовался труда­ми Ч. Ч. Валиханова, изданными за рубежом. И это убеждение подкреплено логикой автора и некоторыми фактами.

Ш. К. Сатпаева с горечью пишет, что до сих пор нет научной биографии ученого, монографии по тем или иным вопросам его поистине многогранного, многоотраслевого наследия. Автор подчеркивает: «В его (Валиханова) трудах сконцентрирована вся духовная, экономическая жизнь казахского народа в прошлом».

Книга Ш. К. Сатпаевой посвящена светлой памяти известного валихановеда, академика А. X. Маргулана. Как знать, может быть, именно он подсказал автору написать эту книгу, ибо он как никто другой понимал, что эта книга необходима для будущих поколений, для тех читателей, кто всем сердцем интересуется многими гранями таланта Чокана Валиханова, для всей интеллигенции Казахстана. Как мне кажется, с выходом этой книги начнется новый, более системный этап в изучении духовного наследия Чокана Чингисовича Валиханова.

 

XVIII

 

В альманахе «Литературная Азия» опубликованы две статьи Смагула Садвакасова «Разговор о литературе» и «Новая эра в жизни Средней Азии». Эти статьи написаны молодым человеком в возрасте 25 лет, чья короткая, но яркая жизнь, посвященная служению народам Центральной Азии, к глубокому нашему со­жалению, еще пока мало известна. Мало известны и его литературные произведения: романы «Салмакбай – Сагындык», «Кульпаш», «Кумис конырау», а также многочисленные исследователь­ские и публицистические статьи, затрагивающие разные сторо­ны трагедийной эпохи первой трети двадцатого столетия. В своей анкете, заполненной 18 октября 1921 года, Смагул Садвакасов, отвечая на вопрос «К какой деятельности вы считаете себя наиболее подготовленным?», пишет: – «К административной и к литературной деятельности»

Неординарная и талантливая личность, обладавшая непоколебимыми жизненными принципами и прекрасными качествами характера, Смагул Садвакасов вобрал в себя талант яркого публициста, незаурядного писателя и критика, деятеля куль­туры, организатора казахского театра, оратора-трибуна и наставника молодежи.

Родился Смагул Садвакасов в 1900 году. Источники по-разному указывают место его рождения. В одних записано бывшая Курганская волость Акмолинской губернии, в других аул Жаркын, что недалеко от города Кокчетава. Учился мусульманской грамоте у своего отца в родном ауле, а затем отец отвез сына в Омск, где он закончил сельскохозяйственную школу в 1915 году. Здесь он знакомится с молодыми поэтами и писателями Магжаном Жумабаевым, Сакеном Сейфуллиным, Кошмухамедом Кеменгеровым, изучает их поэтическое и литературное творчество. Необходимо заметить, что в эти годы ими был создан подпольный кружок «Единство». Позже, в 1921 году, Смагул Садвакасов в брошюре «Молодежи – новый путь» поведал о программе и делах этой подпольной молодежной организации. После февральской революции С. Садвакасов участвует в работе комитета самоуправления в Омске, который был создан по решению Временного правительства. В мае 1918 года организация «Единство» созвала всеказахский молодежный съезд. Участники съезда при­няли постановление о создании единой организации «Молодой азамат», членом правления которой и стал С. Садвакасов. После установления Советской власти Смагул Садвакасов активно окунулся в общественно-политическую жизнь Степного края.

На I съезде Советов Казахстана С. Садвакасов избирается членом президиума КазЦИКа, а позже и членом ВЦИКа. Во время формирования правительства молодой Казахской республики С. Садвакасова назначают заместителем наркома народного образования, которым был Ахмет Байтурсынов, а в 1925 году Смагул Садвакасов становится двадцатипятилетним наркомом просвещения.

«Смагул Садвакасов, стоящий у истоков зарождения государственности и новой жизни в Казахстане, многое сделал для их становления и развития. Его гражданский потенциал полностью раскрылся в 1925–1927 годах, то есть в период, когда он являлся комиссаром народного образования. Этот период совпадает со временем начала разгула голощекинщины в Казахстане», – пишет Батырхан Даримбетов в своем предисловии к книге «Избранное» С. Садвакасова.

Одно из принципиальных расхождений во взглядах С. Садвакасова и Ф. Голощекина, а зачастую и их непримиримость заключалась в вопросе проведения конфискации имущества у зажиточных семейств аула.

С. Садвакасов придерживался мнения, что прямой путь аула в социализм – кооперация. Он обоснованно считал, что для имущественного уравнения, стираний различий между аульной бедно­той и байством необходимо больше создавать кооперативов. Справедливо считал, что каждый при таком государственном подходе станет жить так, как трудится. С. Садвакасов предлагал отнести многочисленных середняков к разряду бедных, не считать их богатыми. Время и история во всей полноте показали правоту такого суждения. Сатрап Сталина Ф. Голощекин насаждал «малый октябрь» в Степном крае, в результате этой варварской политики казахский аул, его экономику, быт и культуру постигла трагедия, губительные последствия которой до сих пор дают о себе знать и отзываются в наших душах эхом всенародного горя.

Истинный патриот своего народа, государственный деятель, писатель и гражданин Смагул Садвакасов много сил и энергии отдавал тому, чтобы его мысли и дела воплощались в жизнь. Он проявлял простую человеческую заботу о старых интеллигентах своего народа, устраивал на работу высокообразованных по тому времени людей – Ахмета Байтурсынова, Миржакыпа Дулатова, Халела Досмухамедова. Писал многочисленные критические статьи и делал литературные обзоры в защиту нетленных произведений Абая, Магжана Жумабаева, Мухтара Ауэзова, Султанмахмута Торайгырова, Бернияза Кулеева, Беимбета Майлина. В 1923 году в феврале месяце по поручению правительства он делает доклад на юбилее Ахмета Байтурсынова. Но сам Смагул Садвакасов неоднократно подвергался гонениям со стороны Голощекина и функционеров его партийного окружения.

С. Садвакасов вскоре освобождается от поста главного редактора газеты «Енбекшы казах», где часто по его воле публиковались стихи и статьи Магжана Жумабаева, Ахмета Байтурсынова, Мухтара Ауэзова. В ноябре 1927 года он освобождается от должности наркома просвещения. Некоторое время работает ректором Казахского педагогического института в Ташкенте, но в марте 1928 года освобождается и от этой должности. В Центральной Азии не нашлось места и соответствующей работы для такой честной и целеустремленной личности, каким был Смагул Садвакасов. Травля и гонения со стороны Ф. Голощекина, двери кабинета которого ногой открывал Лев Троцкий во время своей ссылки в Алма-Ате и язвительно вопрошал с сарказмом: «Что, барчук, все царствуешь?» – травля и гонения этого палача царской семьи в 1918 году в Екатеринбурге сотворили и здесь свое черное дело.

Ярлык «садвакасовщина», автором которого был Шая (Филипп) Голощекин, являлся самым губительным ярлыком для молодой интеллигенции Казахстана в политической и общественной жизни. В моей библиотеке есть небольшая брошюра, изданная в тот период у нас, в Казахстане, «Очерки по казахскому фольклору и казахской литературе», в ней уже с первых страниц присутствует термин «садвакасовщина». Но открыто повергнуть репрессивному молоху тогдашний руководитель Казахстана Филипп Голощекин не посмел и не мог, уж слишком умен и авторитетен был Смагул Садвакасов. Его просто «услали» в распоряжении ЦК ВКПб в Москву, где «карающая длань» Кобы распорядилась весьма по-своему и весьма оригинально. Бывшего наркома просвещения Казахстана определили... студентом первого курса Московского института инженеров железнодорожного транспорта. Благо возраст народного комиссара позволял в какой-то мере это сделать – 28 лет.

После окончания института Смагул Садвакасов по личному распоряжению Сталина не был направлен в Казахстан. А отослан на строительство железной дороги Москва – Донбасс. Работая в районе Воронежа, осенью 1933 года Смагул Садвакасов, по официальной версии, заразился брюшным тифом и 16 декабря того же года умер в Московской больнице, прожив свои незабы­ваемые тридцать три года.

Эти две статьи, опубликованные в нашем альманахе, говорят о большом литературном даровании Смагула Садвакасова. Многие его мысли и суждения актуальны и сегодня. И в области литературы, и в нашей общественно-политической жизни. Необходимо, как мне кажется, переиздать литературные труды Смагула Садвакасова, перевести на языки народов нашего региона. 

Думаю, что эта статья была бы неполной без упоминания семьи Смагула Садвакасова. В своей книге «Нельзя о прошлом забывать» Сырым Букейханов посвящает много глав своей тетушке, которая по жизни стала его второй мамой, Елизавете Алихановне Букейхановой-Садвакасовой, в этой книге есть глава, посвященная и самому Смагулу Садвакасову. Из книги мы узнаем, что Смагул Садвакасов был женат на дочери депутата Государственной Думы царской России, известного лидера «Алаш Орды», ученого и просветителя Алихана Букейханова. Свадьба состоялась в 1923 году в ауле Жаркын на родине Смагула Садвакасова. У них был единственный сын Искандер, который ушел добровольцем на фронт и не вернулся с войны.

Елизавета Алихановна также прошла всю войну, была на фронте медиком. В 1945 году в звании майора медицинской службы демобилизовалась. В последние годы постоянно жила в Москве, занималась научно-медицинской деятельностью. Защитила степень доктора медицины и стала профессором. Умерла в 1971 году и похоронена на Новодевичьем кладбище. «На гражданской панихиде мой отец сидел в стороне согбенный от горя и рыдал, – пишет Сырым Букейханов в своей книге. – Здесь, в Рос­сии, ее, казашку, хоронят, как близкого человека! Так вдали от родины, в Москве, нашли свою последнюю пристань Алихан Букейханов, его дочь и ее муж, Смагул Садвакасов». Еще много интересного может узнать читатель, прочитав эту книгу. Об Алихане Букейханове, Миржакыпе Дулатове, Шакариме Кудайбердиеве, о Василии Шелгунове, о князе Вячеславе Кугушеве и многих других легендарных именах России и Казахстана. Но это уже тема другой статьи и другого исследования. Скажу одно, что Елизавета Алихановна Букейханова-Садвакасова до самой своей кончины была уверена и убеждена в том, что Смагул Садвакасов стал «жертвой злодейства со стороны репрессивных органов».

XIX

 

В издательском доме «Жибек жолы» совместно с Институтом литературы и искусства им. М.О. Ауэзова подготовлено к изданию трехтомное собрание сочинений великого казахского поэта-просветителя Султанмахмута Торайгырова. Два тома уже увидели свет, а третий выходит в конце этого года.

Султанмахмут Торайгыров – выдающийся казахский поэт-демократ начала XX века. В творчестве поэта доминируют те интересы и устремления народа, которые были характерны для передовой части казахского общества. Основные мотивы поэтических произведений С. Торайгырова – это поиск путей преобразования и обновления жизни. За короткий период своей яркой жизни поэт досконально изучил лучшие образцы мировой литературы той эпохи, а также труды по истории, философии и общественного уклада восточных, западных и русских мыслителей. Все это не могло не отразиться в творчестве поэта. Необходимо отметить то, что начало двадцатого столетия было своеобразным ренессансом в культурном, литературном и научном развитии Казахстана. Появилась целая плеяда достойных представителей казахской интеллигенции, «равных по уровню миру всему».

Научное и творческое наследие Чокана Валиханова, Махамбета Утемисова, Абая Кунанбаева и многих других духовных представителей XIX столетия было своеобразным базисом и литературным ландшафтом, без которых невозможно дальнейшее развитие казахской литературы в историческом контексте новой эпохи.

Шакарим Кудайбердиев, Алихан Букейханов, Ахмет Байтурсынов, Миржакып Дулатов, Магжан Жумабаев, Жусупбек Аймаутов, Бернияз Кулеев, Сакен Сейфуллин, Ильяс Жансугуров, Мухтар Ауэзов, Каныш Сатпаев – вот далеко не полный перечень классических имен казахской литературы, культуры и науки начала прошлого столетия. И среди этих представителей, родоначальников казахского романа и казахской драматургии, основоположников энциклопедических и академических знаний в различ­ных областях науки и просвещения имеет свое историческое ме­сто и получило народное признание имя поэта и просветителя Султанмахмута Аубакировича Торайгырова, несмотря на его очень ко­роткую жизнь.

Султанмахмут Торайгыров родился в 1893 году. Детство по­эта прошло вблизи родового поместья у озера Торайгыр, что находится в Баян-Ауле. Талант поэта проявился и сформировался рано, и к четырнадцати годам он уже является автором ряда стихотворений, а через несколько лет, начиная с 1912 года, регулярн­о публикует свои поэтические произведения на страницах газет и журналов того периода – «Казах», «Алаш», «Сарыарка». В жур­нале «Айкап», издаваемом в Троицке, он некоторое время работает ответственным секретарем, затем несколько лет живет в Семипалатинске и в Томске, занимаясь самообразованием и повышая свой литературный потенциал, общаясь в культурной и литературной среде этих городов, однако в связи с ухудшением состояния здоровья возвращается в Баян-Аул. Здесь он завершает свои лучшие и наиболее значимые поэтические произведения – поэмы «Заблудившаяся жизнь», «Бедняк». Умер Султанмахмут Торайгыров от чахотки 21 марта 1920 года.

В первый том полного собрания сочинений С. Торайгырова вошли стихи дореволюционного периода. Основу тома составили издания поэта 1922, 1933, 1950, 1967 и 1993 годов, а также произведения, опубликованные на страницах казахской печати начала прошлого столетия, представляющие собой художественную и научную ценность литературного наследия Султанмахмута Торайгырова. Была проведена обстоятельная текстологическая экспертная работа с привлечением и более поздних изданий поэта.

Во второй том С. Торайгырова вошли стихи, написанные с 1917 по 1920 годы. Характерны названия этих стихотворений – «Жас жүрек», «А, дүние», «Осы да әдiлдiк пе?», «Өмiрдi үзiп алуы» и многих других поэтических произведений, раскрывающих мировоззрение лирического героя, его развитие и становление в историко-литературном контексте начала двадцатого столетия. «Попытка осмыслить место индивида в грандиозных, космических масштабах пространства и времени – явление, не имевшее аналогий в казахской поэзии прошлого. Частицей вечной, неистребимой, огненной материи ощущает себя лирический герой поэзии Торайгырова», – так характеризует творчество поэта известный ученый Мурат Ауэзов в своем предисловии к однотомнику С. Торайгырова, изданному в Москве двадцать пять лет тому назад. Наряду со стихами во втором томе С. Торайгырова опубликованы крупномасштабные произведения – поэмы «Жаркынбай», «Таныстыру», «Адасқан өмiр», «Кедей», «Қайғы», «Айтыс», а также роман «Қамар сұлу».

Тексты настоящего тома выверены с предыдущими издания­ми поэта-демократа Султанмахмута Торайгырова. В этом томе также впервые публикуется фотография поэта с его автографом, обнаруженная в одном из архивов Казахстана. 

Статьи С. Торайгырова часто публиковались в журнале «Айкап», который издавался в 1911–1915 годах. В них поэт-демократ призывал молодежь быть в русле прогрессивных и демократических преобразованиях новой эпохи: «Учиться достижениям Европы. Знать не только бога, но и историю родного народа. Надо больше общаться с передовыми нациями. Свобода, человечность, искренность должны сопровождать нас к единству. Довольство собой тянет назад, делает глухим к образованию. Надо иметь внутреннее достоинство, стремиться стать вровень с ушедшими вперед.

Все идут вразброд настолько, что не верят тому, кто говорит о благе народа. Нет единства, и из-за этого отстали мы от других. Откройся миру, молодежь, учись науке, воспитывай сама себя, займись земледелием».

В третий заключительный том поэта Султанмахмута Торайгырова вошли его письма и документы, связанные с творческой деятельностью поэта, а также ряд воспоминаний и статей о нем, о влиянии его творчества на последующий рост казахской литературы. В этом томе также даны материалы с празднования 100-летия поэта, которые прошли в Павлодаре и Баянауле в 1993 году.

Настоящее полное издание сочинений великого поэта, демократа и просветителя С. Торайгырова расширяет представление о казахской литературе и культуре сложного исторического периода – начала двадцатого столетия, явившегося переломным в истории человечества.

 

XX

 

Выдающийся казахский писатель и поэт, талантливый ученый и просветитель Жусупбек Аймауытов родился в 1889 году в ауле № 1 уезда Кереку Семипалатинской губернии, ныне Баянаульский район Павлодарской области.

Будущий писатель и ученый в детстве освоил арабскую грамоту, затем учится в русско-казахской школе в городе Павлодаре. В 1914 году поступает в Семипалатинскую учительскую семинарию, учебу в которой завершает в 1918 году.

Являясь высокообразованным человеком своего времени, Ж. Аймауытов воспринимает прогрессивные мотивы революции и в 1919 году переходит на сторону советской власти, а затем принимает активное участие в работе учредительного съезда Советов Казахстана, он избирается членом коллегии Министерства просвещения молодой республики, работает редактором ряда республиканских газет и директором Чимкентского педагогического техникума.

В первую волну политических репрессий Жусупбек Аймауытов был арестован в 1929 году, а в 1931 году – расстрелян.

За этими, казалось бы, сухими протокольными датами проступает трагедийная эпоха социальных потрясений и революционных преобразований. И эта эпоха словно бы пропитала великой солью творчества и созидания литературное и научное насле­дие Жусупбека Аймауытова.

Несмотря на короткий путь жизни казахского писателя, наследие, оставленное им, велико и значимо. Он пришел в литературу как поэт и драматург. В начале двадцатого столетия в газе­те «Казах» были впервые опубликованы стихи Ж. Аймауытова. В этот же период стали появляться его пьесы «Рабига», «Канапия и Шарбану», «Шернияз», «Ел корганы» и другие драматические произведения, вошедшие наряду со стихами в настоящий том издания полного собрания сочинений великого казахского писателя. Жусупбеком Аймауытовым переведены на казахский язык литературные произведения русских классиков А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, Н. В. Гоголя, A. M. Горького, а также западноевропейских представителей мировой литературы У. Шекспира, В. Гюго, Г. Мопассана.

В первый том полного собрания сочинений вошли стихи и пьесы Ж. Аймауытова. Во время подготовки тома к изданию была проведена текстологическая экспертиза ряда издаваемых произведений, а также включены новые литературные произведения, которые по ряду причин не входили в предыдущее собрание сочи­нений, изданное в девяностых годах прошлого столетия.

Во второй том полного собрания сочинений Жусупбека Аймауытова вошли два романа – «Акбилек» и «Карткожа». В этих произведениях, написанных во второй половине двадцатых годов прошлого столетия, писатель со всем присущим ему мастерством показывает эволюцию сознания главного героя Карткожи и нелегкий путь казахской женщины, осмысливающей свое место и свое назначение в новых исторических условиях. Перед читателем предстает богатый мир человеческих переживаний и чувств. Главные персонажи романов «Карткожа» и «Акбилек» сохраняют свое человеческое достоинство и честь, верность избранному делу и всепобеждающую жажду жизни, как самой высшей человеческой ценности.

Роман «Карткожа» впервые был опубликован в 1926 году в Кызыл-Орде. Через восприятие взрослеющего мальчика, а затем юноши писатель запечатлел исторические события того периода, когда становление личности совпадало с коренными переме­нами в жизни казахского народа. Известный литературовед, академик С. С. Кирабаев отмечает: «...непреходящее значение это­го произведения в том, что писатель честно, без прикрас, изобразил казахский аул в то неспокойное время».

Для Жусупбека Аймауытова – романиста, конечно, важно отражение исторических фактов. Но не это главное. «У писателя иной ракурс повествования – лирический, – отмечает доктор филологических наук А. С. Исмакова. – Исторические факты проходят через авторское видение, пропущены через его внутреннее духовное зрение. Поэтому писателю важно показать отношение к ним его разных персонажей, простого юноши Карткожи, Акбилек – девушки из состоятельной семьи, уходящих в Китай белогвардейцев и остающихся на своей казахской земле строителей новой жизни». Роман «Акбилек» был впервые опубликован в 1927–1928 годах в журнале «Равенство женщин». Сюжетную основу романа можно обозначить как «хождение по мукам» казахской женщины. Суть не в движении сюжета, а во внутреннем духовном возвышении Акбилек. В ходе сюжетной линии романа произошло становление личности Акбилек. Через внутренние монологи героини автор раскрывает ее богатый внутренний мир, становление и рост ее человеческих качеств в новых исторических условиях.

Во время подготовки тома к изданию была проведена текстологическая экспертиза ряда изданий романов Ж. Аймауытова «Карт-кожа» и «Акбилек», которые и составляют второй том полного собрания сочинений писателя.

Третий и последующие тома вышли в издательстве «Алаш» в 2005–2006 годах.

Научно-просветительская, педагогическая и журналистская деятельность Жусупбека Аймауытова связана со становлением педагогического и печатного дела в городах Семипалатинске, Каркаралинске, Чимкенте и Ташкенте.

Жусупбек Аймауытов – один из ярких представителей творческой интеллигенции Востока. Его художественные произведения отличаются идейностью, богатством эстетических красок, мастерством художественного изложения, выразительностью языка, изяществом стиля.

В романах «Карткожа», «Акбилек», пьесах «Кюй счастья», «Канапья и Шарбану», «Карьеристы», «Оплот народа» Жусупбек Аймауытов создал целую галерею образов представителей аула и интеллигенции, участников национально-освободительного движения 1916 года, раскрыл реалистическую картину казахского аула тех лет, трагедийную суть первых революционных преобразований в степи.

Одной из магистральных сюжетных линий в произведениях писателя являются проблемы равноправия женщин, нравственности, борьбы с законами адата и шариата, пережитками феодально-патриархальной старины, воспитания подрастающего поколения на идеалах революции и социализма. В творчестве писателя одним из ведущих мотивов стала дружба казахского и русского народов.

Ярким достижением его творчества стал перевод пролетарского гимна «Интернационал» на язык казахской поэзии.

На страницах газет и журналов тех лет Жусупбек Аймауытов опубликовал серию статей по проблемам двуязычия, методики преподавания русского языка, совершенствования правописания казахского языка. Жусупбек Аймауытов является автором ряда учебников и учебных пособий по педагогике, психологии и искусству.

Известный философ А. Х. Касымжанов отмечает, что последнее произведение Жусупбека Аймауытова «Кунекейдiн жазыгы» («Вина Кунекей») также затрагивает женскую тематику – столкновение достоинства чувств с несправедливостью. Тема спора акына села с акыном города, затронутая в произведениях Аймауытова, встречается также в творчестве М. Жумабаева и С. Торайгырова, получив у всех троих развернутое творческое воплощение.

Как критик Жусупбек Аймауытов опубликовал в журнале «Абай» (№ 1) статью «Послеабаевские поэты», в которой рост литературы он связывает с пробуждением национального самосознания. Основу же этого пробуждения Жусупбек Аймауытов усматривает в трех факторах: деятельность Абая, газеты «Казак» и духовное развитие народа, повернувшегося лицом к науке и образованию.

 

XXI

 

Трилогия «Школа жизни» классика казахской литературы Сабита Мукановича Муканова является этапным, широкомасштабным произведением, включающим в себя панораму жизни аула и города первой трети сложного и во многом противоречивого двадцатого столетия. Первые главы трилогии под названием «Менің мектептерім» были опубликованы в 1930 году, а в 1941 году первая книга вышла отдельным изданием. В переработанном и дополненном варианте под названием «Школа жизни» вышли в 1953 году первая и вторая часть, а третья, заключительная, книга увидела свет в 1964 году. Писатель сам не раз подчеркивал, что ориентиром для написания этого всеохватного художественно-мемуарного полотна послужили биографические книги основоположника социалистического реализма и пролетарской литературы Алексея Максимовича Горького – «Детство», «В людях», «По Руси», «Мои университеты».

С первых же глав трилогии читатель погружается в аульный уклад жизни начала прошлого столетия, показанный с большим мастерством, сочным языком писателя. Древние предания старины глубокой перемежаются, благодаря большому таланту повествователя-мемуариста, с биографическими вехами большой и интересной жизни аульного бедняка, а впоследствии классика казахской литературы. Тяжелая судьба отца и матери, многочисленных сестер и родичей – ближних и дальних; степная среда Жаман-Шубара с одной стороны, и зарождение новой жизни в Петропавловске, Омске, Атбасаре, Кокшетау, Оренбурге, Кызыл-Орде, а затем и в Алма-Ате, Москве, Ленинграде – с другой; ветры революционных перемен, все это показано не только глазами очевидца, но и непосредственного участника этих событий. Незабываемые страницы встреч с яркими представителями культуры, искусства, литературы и политики – Аханом-сери, Балуаном-Шолаком, Амре Кашаубаевым, Исой Байзаковым, Сакеном Сейфуллиным, Магжаном Жумабаевым, Миржакыпом Дулатовым, Ахметом Байтурсыновым, Смагулом Садвакасовым, М. И. Калининым, Н. Тюрекуловым, Ж. Тлеулиным, А. Затаевичем, М. О. Ауэзовым, А. Маргуланом, С. Ходжановым, Л. Мирзояном... Эта передовая часть общества в буквальном смысле взяла на себя весь груз ответственности за будущее своего народа в разных сферах человеческого бытия – общественно-политической, социально-культурной и научно-образовательной. Многих из них ожидал репрессивный исход, независимо от того – на каком берегу революционного водораздела они находились.

Необходимо отметить, что в трилогии всесторонне показано рождение и становление поэта Сабита Муканова. Через его ранние стихи читателю раскрываются прекрасные картины природы – степи, лесов, озер Приишимья.

Глубоко интересны страницы трилогии, посвященные образам Чокана Валиханова, Кенесары Касымова, Абая, Г. Токая, Нуржана Наушабаева. Зачастую афористичен и сам язык писателя. Вот как он характеризует литературно-академический язык нашего прошлого: «Чагатайский язык – это золотая латынь Средней Азии». Разумеется, суждения автора и его оценки происходящего не всегда объективны, ибо зачастую они характерны для того периода, для того революционного времени. Автор сам не раз вносил изменения и существенные поправки. В конце третьего, заключительного тома есть следующие слова автора: «...у мемуарного жанра есть свои законы и особенности: о годах недавних, о невымышленных героях, живущих и работающих бок о бок с тобой, писать иногда бывает слишком сложно. Многие оценки еще не устоялись, порою случайное кажется важным. Но разве я в силах, как мог бы это сделать в качестве романиста, попрощаться со своими героями? Ведь они рядом, ведь в их числе – и я сам. И меня, совершенно естественно, продолжает занимать их судьба».

Первая книга трилогии состоит из ряда глав, посвященных детским и отроческим годам писателя. Впечатления детства даны через призму событий того периода.

Учеба в аульной мусульманской школе – кадым; описание озера Дос и его берегов, религиозные и национальные обряды сватовства, калыма, кража невесты, изнуряющий труд табунщика и чабана – все это в полной мере раскрывается в первой части трилогии.

Ханская ставка – место былого проживания Аблайхана, Валихана, Айганым и младшего брата Чокана Валиханова Кокыша.

Замечательно выписаны встречи с Аканом-сери – великим казахским акыном, музыкантом, композитором. Его песни, среди которых «Караторгай», «Сырымбет», «Кулагер», «Манмангер», являются золотым фондом казахской народной музыки.

Прекрасно описано рождение Кулагера, привязанность к нему Акана. Поэма «Кулагер» Ильяса Жансугурова является гениальным поэтическим творением конца тридцатых годов прошлого столетия.

Писатель раскрывает малоизвестные страницы из жизни Баймагамбета Зтулина, известного казахского поэта начала ХХ века.

Габдоллы Токаева, великого татарского поэта и просветителя.

Нуржана Наушабаева, известного казахского поэта начала ХХ века.

Султанмахмуда Торайгырова, великого казахского поэта и писателя, просветителя.

Испандияра Кубеева, казахского писателя, поэта, педагога.

Камиля Тухфатулина, издателя ряда поэм казахского фольклора, среди которых лиро-эпическая поэма «Кыз Жибек». 

Дает понятие джадидизма, который является куль-турно-реформаторским, просветительским и общественно-политическим движением мусульман Поволжья, Крыма, Закавказья, Казахстана и Центральной Азии в конце XIX – начале ХХ века. Джадиды выступали за реформирование ислама, ограничение влияния духовенства, развитие национального искусства и литературы, равноправие женщин, обучение в школах на национальных языках. Играли ведущую роль в партии «Иттифак – аль-муслимин». После Февральской революции 1917 года создали партии «Шура-и-ислам» в Центральной Азии и в Казахстане и «Милли Фирка» в Крыму. Часть джадидов признала Советскую власть, другая сотрудничала с антисоветскими организациями и впоследствии эмигрировала.

У Чокана Валиханова есть сюжет о кобызе Койлыбая. Магжаном Жумабаевым написана на основе этого сюжета поэма «Кобыз Койлыбая». В первой книге трилогии автор приводит один из вариантов этого сюжета.

В первой части трилогии, словно драгоценный бисер или жемчуг, рассыпаны народные пословицы, поговорки и присказки: «Палкой бьют – жар костям дают, языком ударят – до души ошпарят», «Кто на верблюде, тот ближе к Аллаху на целый шаг», «Время придет, когда жаворонки совьют гнезда на овечьих спинах», «Кому не суждено умереть с голоду, тот и в степи найдет рыбу», «У беды сто братьев», «Ученый, когда читает, за облако улетает».

Автором в ряде мест дана субъективная оценка движению Кенесары Касымова и деятелям «Алаш-Орды».

Во второй том трилогии вошли главы, где повествуется о становлении юноши Сабита Муканова, его первые поэтические и революционные «ликбезы». Учеба на учительских курсах в Кызыл-Жаре (Петропавловск) и в Омске, знакомство с Магжаном Жумабаевым и учеба у него поэтическому мастерству, принятие революционных принципов и пролетарского мировоззрения Сакена Сейфуллина, Абильхаира Досова, Абдоллы Асылбекова, запоминающееся знакомство со всесоюзным старостой Михаилом Калининым.

Писатель остается верен своему писательскому кредо: описывая тот или иной биографический факт или же революционное явление, он щедро, с большим писательским мастерством перемешивает, словно бы «аттической солью», живописными картинами природы того периода, легендами и сказаниями нашего далекого прошлого. Необходимо отметить, что писатель незадолго до своей кончины не раз признавался в том, что он постигал уроки поэтического мастерства Магжана Жумабаева, даже был некоторое время его литературным секретарем. Разумеется, во времена
продразверстки, когда Сабит Муканов находился в рядах частей особого назначения (ЧОН), революционный водораздел пролег между ним и деятелями либерально-буржуазного направления «Алаш-Орды». Автор сам принимал непосредственное участие в подавлении антиреволюционного мятежа и восстания в Кызыл-Жаре. Это все и определило его дальнейшую судьбу как поэта и писателя пролетарско-революционного направления. И писатель остается верен идеалам новой жизни, во многом прогрессивной, но в то же время и трагедийной для первой плеяды интеллигенции казахского народа.

Яростная противоположность этих воззрений и общественно-политической позиции писателем без утайки показана в главе, где повествуется о праздновании пятидесятилетнего юбилея Ахмета Байтурсынова, а также в описании вечера поэзии Магжана Жумабаева.

Запоминаются картины природы Кокшетау и Борового, описываемые автором в конце книги, а затем описание Оренбурга – первой столицы Советского Казахстана. И здесь писатель, как всегда, остается верен себе. Озеро Алуа и его берега, охота с шапшаном-соколом, объяснение каждого месяца восточного летоисчисления, аульные летние свадьбы, белые ночи Северного Казахстана – все это становится неотъемлемой частью второй книги трилогии «Школа жизни».

Интересно выписано народное лечение, когда в майский кумыс «тосап» кладут кусочки казы и конского жира, и это все выпивается утром натощак.

Кенесары, Садык, Ахмет Жантелин, Канапья, сын Басагары, образы и характеры этих известных людей Степи даны, разумеется, с точки зрения автора и сугубо индивидуальны – от объективного взгляда до субъективного, идущего вразрез с нынешней трактовкой и постановкой вопроса о роли и влиянии этих далеко не ординарных личностей на определенном этапе развития истории и национального самосознания вне идеологического диктата советско-партийного времени.

Третий том трилогии повествует о зарождении казахской советской литературы, образовании КазАППа, первых успехах в становлении казахского театра. Фоном всего этого является панорама первых десятилетий советского строя в Казахстане, учеба Сабита Муканова в Москве и в Ленинграде, а также сама литературная среда. История выхода первого сборника стихов молодого поэта интересна в свете самой политической жизни того периода. Читатель сам определяет правоту или же конформизм автора, однако надо заметить, что «фактологический материал» заключительной части трилогии очень важен для всестороннего изучения и объективного анализа именно той эпохи, которая глазами очевидца показана в этом повествовании.

Встречи с А. Маргуланом, М. О. Ауэзовым, Исой Байзаковым, Хаджи Муканом, Амре Кашаубаевым, А. Затаевич, С. Ходжановым, Т. Рыскуловым, И. Ненашвили,
Ф. Голощекиным, Л. Мирзояном и многими другими известными политиками, писателями, актерами того незабываемого времени выписаны автором таким образом, что у читателя воссоздается живая картина тех исторических лет.

Годы первых пятилеток, зарождение основ промышленности и индустриализации, а также первая декада культуры и искусства Казахстана в Москве. И здесь автор остается верен себе, показывая сопереживания артистов
И. Москвина и А. Тарасовой пению великой казахской певицы Куляш Байсеитовой.

В предыдущих изданиях трилогии, которые выходили после кончины Сабита Муканова, цензурой изымались ряд глав, где были страницы с описанием голода начала тридцатых годов. В настоящем издании полностью восстановлена глава «Тревоги трудного времени». Для третьей части трилогии также характерно, что сам автор зачастую пересматривает свои суждения в оценках того или иного персонажа, ибо уже отстоялась бурная вода того периода, и из глубин течения времени проступают образы и характеры героев мемуарного плана.

«Когда книга завершена, два противоречивых чувства обычно владеют автором: чувство неизбежности расставания со своими героями – ведь уже поставлена точка, уже написано магическое слово «конец», и чувство невозможности расставания, настойчивое желание быть по-прежнему в кругу своих героев, продолжать их пути, радоваться и горевать вместе с ними, – пишет Сабит Муканов. – Я не хочу быть нескромным, но, думается, имею право сказать, что моя автобиографическая трилогия «Школа жизни» – книга не совсем обычная, и мне не так-то просто разлучиться со своими героями.

Начну с того, что «Школу жизни» я писал бесконечно дольше любой другой своей книги.

Да... Почти три с половиной десятилетия я работал над «Школой жизни». В 1930 году я, тогда еще молодой казахский писатель, написал небольшую книжку для детей, которой дал название «Мои мектебы». Читатели и критики справедливо могли догадаться, что на меня произвели неизгладимое впечатление «Мои университеты» Максима Горького. Книжка моя встречена была тепло, неоднократно издавалась на русском языке, на языках братских народов и за рубежом. У меня же после ее выхода возникла настойчивая мысль – расширить и продолжить «Мои мектебы». И спустя несколько лет я действительно принялся шаг за шагом описывать свой путь, слитый с путем казахского народа. И чем дальше я писал, тем крепче становилось мое убеждение, что именно это произведение едва ли не главное дело всей моей жизни».

В начале XXI века столетний юбилей Сабита Муканова был включен в календарь памятных и знаменательных дат ЮНЕСКО. Юбилейные мероприятия прошли в Казахстане и в Париже.

Для читателя XXI века глубоко важен непосредственно сам фактологический и биографический материал героев и персонажей трилогии «Школа жизни». И при чтении такого произведения необходимы толерантность и, я бы сказал, либеральная терпимость в оценке и суждениях мемуарной литературы такого плана, какой является трилогия Сабита Муканова «Школа жизни».

 

XXII

 

В октябре 1984 года постановлением правительства Казахстана в канун празднования 50-летия образования Союза писателей СССР Габиту Мусрепову, Габидену Мустафину, Дмитрию Снегину и Турсынхан Абдрахмановой было присвоено звание «Народный писатель Казахстана». В связи с этим мне, молодому тогда поэту, было поручено собрать в одном месте корифеев литературы, для телесюжета всесоюзной программы новостей «Время». Таким духовным местом, разумеется, стал Дом-музей М. О. Ауэзова. Дальше всех, среди предгорий, в Каргалинке жил Габиден Мустафин. Я и поехал за аксакалом, и на обратном пути была непринужденная беседа с ним, как говорится, о времени и о себе. Мне навсегда запомнился этот человек – писатель из народа и живший для народа. Свидетель и очевидец многих событий уходящего в историю двадцатого столетия. Одна из его незавершенных книг так и называется «Очевидец».

Габиден Мустафин родился 29 ноября 1902 года в одном из аулов Центрального Казахстана, на территории нынешней Карагандинской области. Начальное образование получил в казахско-русской школе при Спасском заводе, затем вынужден был вернуться в аул и в 1925 году оказался в Кызыл-Орде, которая на тот период была столицей молодой казахской республики. Здесь, в доме Сакена Сейфуллина, познакомился с Сабитом Мукановым, который и определил своего сверстника, молодого прозаика и журналиста, в газету «Енбекши казах». Это и стало началом литературного пути Габидена Мустафина.

Это было великое и трагедийное время становления и расцвета художественной прозы и поэзии Казахстана. Произведения А. Байтурсунова, Ж. Аймаутова, М. Дулатова, М. Жумабаева, С. Торайгырова, Б. Кулеева, высокоталантливые рассказы молодого тогда Мухтара Ауэзова, с одной стороны, и с другой – навеянные духом революции стихи, повести, рассказы С. Сейфуллина, И. Жансугурова, Б. Майлина, С. Муканова. И обе эти символические стороны одной медали нашего бытия дороги нам, читателям XXI века.

Первые рассказы Габидена Мустафина появились в журналах Казахстана в конце двадцатых годов. Затем долгие годы жил в Караганде и в степях Центрального Казахстана, вынужден был покинуть Казахстан и несколько лет жить в Новосибирске из-за обвинений и ложных доносов в свой адрес, что он сын хаджи и, вообще, нежелательный элемент, как тогда говорили... Но куда бы ни заносила судьба молодого писателя, он всегда оставался верен своей теме и всегда во время сбора литературного материала находился среди окружающей действительности, в гуще событий и явлений, знал и познавал своих будущих героев как бы изнутри, сопоставляя саму реальность с литературными отражениями на полотнах будущих произведений.

Романы и повести «Караганда», «Миллионер», «Шыганак» веское тому подтвеждение. Эти произведения широко известны не только казахскому читателю, но и в ряде зарубежных стран.

Роман «После бури» и фрагменты романа «Очевидец» продолжают эту своеобразную линию литературной судьбы писателя.

Новое время конца двадцатых и начала тридцатых годов прошлого столетия требовало и нового способа изображения, в том числе – возвращения к живому, разговорному слову. «Возрождение народно-разговорного слова, – отмечает доктор филологических наук, профессор А. С. Исмакова, – было тем более необходимо, что казахская литература с самого начала своего зарождения стремилась к высокой литературности, к правильным и принятым образцам литературного языка. Ей тогда (в 20-е годы) предстояло выработать свой литературный язык. С этой задачей справились основатели казахской советской литературы – Б. Майлин, М. Ауэзов, С. Муканов, С. Сейфуллин, Г. Мусрепов. А еще раньше – Ш. Кудайбердыев, М. Дулатов, А. Байтурсынов, Ж. Аймауытов, М. Жумабаев, С. Торайгыров...»

В этом перечне блистательных имен казахской литературы с полным на то основанием есть и имя народного писателя Казахстана Габидена Мустафина.

 

XXIII

ИНТЕРВЬЮ С ГАБИТОМ МУСРЕПОВЫМ

 

– Габит Махмудович, в Кызыл-Ординской области, в нескольких десятках километров от космодрома Байконур, на месте предполагаемого захоронения Коркыта, несколько лет тому назад сооружен памятник поэту и композитору, жившему примерно в VIII веке.

Не является ли сам факт сооружения памятника, его нахождение вблизи космической гавани символичным и характерным для нынешнего дня Казахстана – устремленного в будущее и бережно хранящего свою самобытную культуру?

– По исторической версии, Коркыт действительно жил в Присырдарьинских степях. В сознании последующих поколений он превратился в героя многочисленных сказаний и легенд, по одной из которых Коркыт, уже после отпущенного ему срока жизни, почти столетие избегал смерти, завораживая ее своей необыкновенной игрой на кобызе.

В этой легенде примечательна, на мой взгляд, вера народа во все времена в животворящую силу искусства. Бережно сохраняя самую суть казахского народного творчества, передавая ее из уст в уста, из поколения в поколение, он донес до современных дней многокрасочность и самобытность, первородность мета­форы и глобальность поэтической мысли и сюжета – все, что является характерным и определяющим в мифологии всех стран и народов нашей планеты.

Я вспоминаю легендарное и героическое время, когда строи­ли Турксиб. О том воздействии на мировоззрение казахов, которое оказала эта гигантская стройка, дают представление уникальные кадры кинохроники, давно уже ставшие хрестоматийными: скачущий на быке кочевник безнадежно пытается догнать «от арбу» – огненную телегу, так в то время окрестили паровоз. Своим протяжным гудком он пробудил от векового сна стоявшего на взгорье дромадера. Если проводить параллель, то, надо сказать, что еще большее воздействие на окружающий нас мир оказал первый старт космической ракеты с человеком на борту.

Образно говоря, первый паровоз Турксиба вырвал нас из много­вековой отсталости, доставшейся в наследство от царского самодержавия и байского феодализма, и за короткий исторический срок вывел на один индустриально-промышленный уровень с развитыми капиталистическими странами. Старт же космической ракеты впервые в мире был произведен именно в нашей социалистической стране, и я с гордостью отмечаю – с территории родного мне Казахстана.

Не только струны кобыза слышит казах в космическом гуле ракеты, он осознает свою земную причастность к Космосу.

– Ваше мнение о втором рождении казахского фольклора, об эпосе, издающемся в наше время многотысячными тиража­ми, о казахском народном творчестве.

– Казахи – один из самых богатых народов мира по лиро-эпическому наследию. Исторические песни и обрядово-бытовая поэзия, героический эпос и сказки, пословицы, загадки, поговорки – все это наследие, накопленное веками, стало достоянием не только одного народа, но и достоянием всего человечества.

В дореволюционное время отдельными учеными-энтузиастами были сделаны первые шаги в популяризации казахского фольклора. Уже тогда казахское устное народное творчество получило научное толкование в трудах Ч. Валиханова, В. Радлова, Г. Потанина, А. Диваева. Потанин, например, еще в прошлом веке в своем труде «Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе» попытался показать влияние казахского фольклора на многие сюжеты европейского эпоса. Научные публикации героического эпоса «Алпамыс-батыр», «Кобланды», «Камбар» впервые были осуществлены А. Диваевым. Но только в советское время были полностью восстановлены тексты и варианты этого бес­ценного наследия народа. По мотивам казахского фольклора созданы многие драматические произведения: «Козы Корпеш и  Баян Сулу», «Айман – Шолпан», «Карагоз», «Бекет», «Енлик – Кебек». Благодаря самой гармоничности музыкального фольклора и казахской народной поэзии, данное наследие обрело свое второе рождение в операх «Кыз Жибек» Е. Брусиловского, «Енлик – Кебек» Г. Жубановой, «Алпамыс» Е. Рахмадиева и в др. Я с нетерпением жду 14 января следующего года, когда будет показана новая постановка «Кыз Жибек», приуроченная к 50-летию казахской национальной оперы.

Наши ученые и литераторы с той же любовью относятся и к народному творчеству братских республик. Подтверждением тому – четырехтомное издание на казахском языке киргизского эпоса «Манас».

Я думаю, что международная популярность наследия наше­го народа имеет свою закономерность. Интерес одной нации к творчеству другой духовно обогащает человека, расширяет его познания и кругозор, зачастую выводит из замкнутого круга его представлений о том или ином народе. Тем более странным и удивительным являются для меня раздающиеся в зарубежной печати реплики, а порой и необоснованные научные концепции «благожелательных» советологов о мнимом «отрицательном» отношении в СССР к древнему эпосу тюркских народов.

– Когда идешь по прекрасному проспекту Абая, по проспекту, носящему имя великого поэта и основоположника казахского литературного языка, то обращаешь внимание на одну метафористическую особенность: данный проспект пересекают улицы, на табличках которых высечены имена Сейфуллина, Ауэзова, Муканова, Байзакова, Жарокова, Саина.

Многие из них были с вами в тесной творческой дружбе и так же, как вы, являлись делегатами I съезда писателей СССР. Не могли бы вкратце рассказать об этом съезде, 50-летие которого будет отмечаться в будущем году?

– Если рассказывать о том знаменательном съезде, то, пожалуй, не хватит и целого номера газеты. Однако отмечу главное. Этот съезд был созван по инициативе Алексея Максимовича Горького. В своем заключительном слове наряду с другими за­дачами он призвал заботливо сохранять народные таланты, создавать им все условия для творческой работы. Накануне съезда в Казахстане уже начали издаваться газета «Казах адебиети», альманах «Литературный Казахстан», ныне журнал «Простор». В 1934 году был создан и Союз писателей Казахстана.

Я не поэт, но, когда иду по проспекту поэта, невольно вспоминаю строки Абая:

 

Прах мой истлеет, но сам не исчезну я, нет, 

Хоть не порадует глаз моих вешний рассвет, 

Хоть и разлуку такую с телесным моим естеством 

Смертью обычной назвать поспешит легкомысленный свет. 

Манит нас этого мира лукаво-обманчивый зов, 

Словно коня, он стреножить нас сетью обманов готов.

Можем ли мы человека умершим назвать, 

Если оставил в наследство он мудрость бессмертную слов?

 

Еще до революции я часто слышал, как пели по вечерам в ауле песню Татьяны в переводе Абая. Улица Пушкина ведь также пересекается с проспектом поэта. Сейфуллин, Ауэзов, Муканов, Жароков, Байзаков, Саин – каждое из этих имен представляет со­бой одну из вершин казахской советской литературы! Мухтар Ауэзов писал: «За всю свою жизнь я, представитель одного из многих народов Азии, прошел через три общественные формации: феодализм, капитализм и социализм. И ныне, как все граждане моего Отечества, я участник строительства коммунизма. В некотором смысле, как мне кажется, я мог бы явиться человеком-справкой, у которого между отрочеством и сегодняшним днем лежат буквально века. По всему тому, что я видел, пережил, наблюдал, я пришел к середине XX столетия как бы из далекого, даже не европейского, а азиатского средневековья.

Многим, вероятно, трудно даже представить, какой диапазон воспоминаний, какую дистанцию понятий представляют собой мироощущение и воззрения человека, который некогда воспитывался в казахской юрте, а спустя полвека выступает как почетный гость и полноправный товарищ, скажем, на конгрессе писателей в Берлине».

Думаю, что это все является характерным и для моих собратьев по перу – ровесников нынешнего столетия.

Мне кажется, что проспект Абая можно по праву назвать литературной улицей нашей столицы. Вблизи него находятся Дом-музей М. О. Ауэзова, Казахский и Русский театры драмы, большой полиграфический комплекс, под крышей которого расположились шесть издательств общественно-политической и художественной литературы, фабрика «Кiтап». Многие из писателей и поэтов живут в районе этого проспекта. Известный поэт и драматург Абдильда Тажибаев, чьи стихи и поэмы еще в тридцатые годы заслужили признание читательской общественности глубиной идеи, четкостью мысли и яркостью языка, также живет вблизи этого проспекта.

Я помню, как в конце тридцатых годов в журнале «Литературный Казахстан» появилась глава «Как запела Татьяна в степи» из нового романа Мухтара Ауэзова. Духовное общение Абая с великим Пушкиным должно было стать, по мысли автора, одной из центральных тем, определяющих основную идею романа. Изображая жизнь казахского общества с середины XIX по начало XX века, Мухтар Ауэзов поднялся как писатель до уровня больших художественных обобщений. Очень жаль, что казахские кинема­тографисты до сих пор еще не создали большой телевизионный художественный сериал по эпопее «Абай».

– Великий Абай писал в «Словах назиданиях»: «Человек, изу­чивший культуру и язык иного народа, становится с ним равно­правным». Поэт называл это ключами жизни. И в том же двадцать пятом слове он отмечал, что для начала необходимо обучиться своему родному языку. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Я уже говорил, что глубокое знание русского языка и куль­туры позволило Абаю донести до казахского читателя стихи Пушкина, Лермонтова, Крылова, Бунина и через русский язык пере­вести стихи немецкого поэта Гёте. Известному казахскому уче­ному Чокану Валиханову знание русского языка помогло издать свои научные труды в Лондоне. Абай и Чокан не только прекрасно знали родной язык, но они многое сделали для становления и раз­вития казахского литературного языка.

Изучение и усвоение русского языка, как уже не раз говорилось, стало общественной необходимостью, русский язык выполняет гуманную и благородную миссию межнационального общения внутри страны и приобщает народы к мировой культуре.

Через русский язык переводятся на многие языки мира произведения Джамбула, Ауэзова, Жарокова, Муканова, Мулдагалиева, Тажибаева, Нурпеисова, Ахтанова и других казахских писателей. Если стихи и песни Абая переписывали от руки и передавали из аула в аул и таким образом они распространялись по всей необъятной казахской степи, то в наше время Абай, благодаря русскому языку, зазвучал на многих языках мира. Азиз Несин, например, в своей родной Турции был арестован, потому и речи нет об издании в настоящее время его книг в Стамбуле. А в нашей стране он переведен не только на русский, но и на все языки союзных республик. Влияние и знание языков – взаимообогащающий процесс.

Нет ни одного великого или известного поэта мира, который бы не был переведен на мой, родной язык. От древних Гомера и Данте до современных зарубежных поэтов все они звучат на языке казахской поэзии. У нас также созданы все условия для изучения и овладения языками Запада и Востока. Все это должно послужить полезным, на мой взгляд, приме­ром для многих развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки, ибо замкнутость любой нации – это искусственная преграда духовному межнациональному развитию. Абай писал: «Человек – дитя человечества». Человечество – это общность людей разных национальностей, следовательно, любой человек как представитель определенной нации является частицей этой общности. Именно это делает любой народ нашей страны равноправным. Я считаю, что знание двух языков – родного и русского – необходимо для представителя коренной национальности. И здесь не должно быть никакого перекоса в ту или в другую сторону. «Жизнь показывает, – отмечал Юрий Владимирович Андропов в докладе «60 лет СССР», – что экономический и культурный прогресс всех наций и народностей сопровождается неизбежно ростом их национального самосознания. Это закономерный, объективный процесс. Важно, однако, чтобы естественная гордость за достигнутые успехи не превращались в национальную кичливость или зазнайство, не порождала тенденции к обособленности, неуважительного отношения к другим нациям и народностям. А такого рода негативные явления еще встречаются. И было бы неправильно объяснять это только пережитками прошлого. Их пи­тают порой и наши собственные просчеты в работе. Здесь, товарищи, нет мелочей. Здесь важно все – и отношение к языку, и к памятникам прошлого, и трактовка исторических событий, и то, как мы преобразуем села и города, воздействуем на условия труда и жизни людей».

– Что вы можете сказать о проблемах художественного перевода?

До середины 60-х годов мы, писатели, имели творческий контакт с переводчиком через подстрочник. В настоящее же время у нас, в Казахстане, появилась группа национальных писателей, которые пишут на русском языке и переводят казахские произведения без подстрочника. Например, известный роман Шерхана Муртазаева «Черное ожерелье» переведен Бахытжаном Момышулы с листа оригинала, и я считаю, что перевод выполнен творчески доброкачественно, без тех издержек, которые неминуемы в переводе через подстрочник. 

В связи с этим я считаю, что назрела пора при Казахском университете или же при педагогическом институте открыть отделения переводчиков казахской и русской художественной литературы. При институте иностранных языков можно со временем открыть отделение переводчиков европейской и восточной литературы. Для этого благодарного дела есть, на мой взгляд, все условия. Наши издательства издают на языке оригинала произведения казахских, русских, немецких, уйгурских, корейских писателей. Наши издательства являются наиболее крупными среди союзных республик. А республиканское молодежное издательство «Жалын» по количеству литературных позиций не уступает такому крупнейшему союзному издательству, как «Молодая гвардия».

– Ваше авторское отношение к экранизациям «Кыз Жибек», «Однажды и на всю жизнь» и ряда рассказов?      

– Фильмом «Кыз Жибек» в целом я доволен, а что касается экранизаций повести «Однажды и на всю жизнь», рассказов «Буранная ночь», «Дыня», то их я считаю относительно слабыми.

– Во всесоюзной критике бытует термин «проза сорокалетних». Это высокая по своему художественному уровню проза молодых писателей. Она находит отклик в сердцах читателей, но в целом как бы не затрагивает нерва общества. Применим ли данный термин к прозе казахских писателей среднего поколения?

– Думаю, что да. Наша критика порой обходит молчанием произведения писателей, довольствуется рецензиями страничного объема, а когда писатель уже подошел к пятидесятилетнему или же шестидесятилетнему рубежу, спохватившись, начинает писать юбилейные статьи. Если литературное произведение заслуживает глубокого и всестороннего анализа, то независимо от возраста автора необходимо дать должную критическую оценку. И не обязательно со знаком плюс.

– Казахский народ един, как едины его самобытная культура, искусство и литература. Но, встретив порой пожилого человека, после традиционного приветствия можно услышать от него вопрос – какого ты роду-племени и из какого жуза? Как, по-вашему, является ли это признаком доброго обычая или же пережитком?

– Как известно, образование племенных союзов на территории Казахстана произошло в VII–VI веках до н. э., а в XV веке образовалось Казахское ханство и началось разделение его на три жуза: Старший, Средний и Младший. Все эти века ознаменовали собой становление единой казахской национальности, насчитывающей на данный период 7,5 миллионов человек в мире.

Племена и рода, объединившись в жуз, имели не только свои родовые тамги, но и своих батыров, сказителей, акынов, чьи жизнеописания вошли в легенды и в песни. Во главе жузов и родов стояли ханы, султаны и крупные баи, враждовавшие между собой. Этим они наносили большой вред объединению казах­ского народа.

Все это представляет интерес для исследователей казахского народного творчества, для историков, писателей и вообще для современного человека. Но когда данный интерес переходит в «дастархановский родовой патриотизм», когда казахский интеллигент восхваляет архаические родовые и жузовские традиции за счет унижения другого рода-племени, то грош цена этому «интеллигенту». К своему глубокому сожалению, я должен сказать, что такие местнические родовые настроения случаются и среди писателей. Неужели они не понимают, что этим самым наносят большой вред молодому поколению?

В который раз прав великий Абай, говоривший: «Не будь сыном отца, будь сыном народа».

– Казахстан – это республика не только территориально-промышленных комплексов, целинных нив и всей таблицы Менделеева. Ландшафт Казахстана красочен и многообразен: степи и горы, реки и озера, моря и пустыни.

Габит Махмудович, вы часто ездите по республике. Ваши наблюдения и мысли о нынешней природе Казахстана?

– По республике я езжу по земле, а не на самолете. Должен сказать, что с охраной окружающей нас среды дело обстоит не­благополучно. Многие леса, в разные годы обглоданные скотом, гибнут. Посадки новых лесов в некоторых местах совершенно отсутствуют. Около пяти тысяч озер было в Казахстане. Большинство из этих озер заброшены, берега заросли илом. В некоторых заповедных зонах местное руководство лишь внешне, формально соблюдает закон об охране окружающей среды. Дети данных руководителей, а зачастую и сами родители ведут запретный отстрел дичи, оставляя после своего варварства беззащитных подранков.

Да и в таком миллионном городе-саде, как Алма-Ата, из-за печально известного прошлогоднего снегопада погибло несколько тысяч деревьев. Мне больно смотреть, в каком плачевном состоянии находятся знаменитая роща Баума, Приютские озера, Сайран. Почему такое богатство природы не используется как пионерские лагеря, зоны отдыха, парки?.. Особый разговор есть у меня и по поводу Капчагайского моря, но, думаю, что эта тема для отдельной и основательной статьи.

– Перед всеми народами сейчас как никогда встает вопрос о мире. В защиту мира прошли и проходят многотысячные манифестации в крупнейших городах планеты. Такие манифестации не раз проводились и в Алма-Ате.

Габит Махмудович, что вы можете сказать по этому поводу как ровесник нашего двадцатого века?

– За всю свою долгую жизнь я был свидетелем крупнейших событий и явлений нашей эпохи. Противоречивый двадцатый век вобрал в себя Великую Октябрьскую революцию и мировые войны, атомный взрыв в Хиросиме и выход человека в космос. Но всегда я убеждался и убежден в одном: своей многотысячелетней историей человечество выстрадало свое право – право на вечный и непоколебимый мир! Сама суть войны, а тем более атомной, чужда природе человечества.

– И традиционный последний вопрос – над чем вы сейчас работаете?

– Я продолжаю оставаться должником своих читателей относительно второго тома романа «Пробужденный край». Прав­да, это время не прошло для меня даром. Я написал роман «Улпан», повесть «Однажды и на всю жизнь», несколько рассказов, перевел на казахский язык произведения Шекспира. Но продолжение романа о казахском пролетариате я считаю своим писательским долгом. Замысел будущего произведения в принципе уже готов, а о дальнейшем, думаю, говорить пока рано.

– Благодарю за беседу, Габит Махмудович. Разрешите от имени читателей «Казахстанской правды» пожелать вам крепкого здоровья и дальнейших успехов в вашем творчестве!

– Спасибо.

 

23 ноября 1983 г.

 

* * *

 

Это интервью предназначалось для «Казахстанской правды», но по неизвестным мне причинам оно не было опубликовано и вот уже двадцать пятый год хранится в моем домашнем архиве с дорогой для меня подписью самого Габита Мусрепова.

Предыстория этой беседы такова. В 1983 году я завершил свою учебу на Высших литературных курсах в Москве и вернулся в Алма-Ату, полный надежд и будущих творческих свершений. Должна была выйти моя поэтическая книжка в «Молодой гвардии», первая моя книжка в Москве, съездил летом с семьей в Дом творчества, в Ялту, а осенью стал искать работу, и по своей литературной специальности, и по душе.

Так прошел месяц, второй. Соответствующей работы не было ни в издательствах, ни на киностудии «Казахфильм», где я работал до поступления на учебу в Москву. Зашел однажды в редакцию «Казахстанская правда», где иногда публиковали мои стихи. Главный редактор, он же литературный критик и поэт-переводчик Махамбета, Альберт Устинов испытывающе взглянул на меня и спросил, брал ли я когда-нибудь интервью у известных людей.

Я уклончиво ответил:

– Было дело...

Он вызвал заведующую отделом литературы и культуры Светлану Ягмурову и сказал, что недавно встречался с Габитом Мусреповым и обещал ему прислать корреспондента для беседы, добавив, что для данного ответственного дела подойдет этот молодой поэт, благо он закончил свою учебу в Москве.

Я к тому времени не был знаком с живым классиком Габитом Махмудовичем Мусреповым и видел его всего один раз во время съемок фильма по его сценарию «Однажды и на всю жизнь», где мне пришлось некоторое время работать вторым режиссером. Тем не менее, в тот же день, заготовив несколько вопросов, поехал в Дом творчества, где он отдыхал. Габит Махмудович после выигрыша в бильярд был в хорошем расположении духа и, сидя в фойе, в течение часа вел свой непринужденный разговор, иногда расспрашивая меня о литературных событиях Москвы, откуда я родом и чем занимаюсь.

Мне казалось, что он совсем не обращает своего пристального внимания на мои вопросы – и я не стал записывать, надеясь на свою память.

Через день я принес эту нашу необычную беседу, но уже в виде интервью, которое аккуратно сам отпечатал на пишущей машинке в двух экземплярах. Он внимательно вычитал, держа на расстоянии текст, улыбнулся чему-то, а затем подписал первый экземпляр и, взглянув на меня своими мудрыми глазами, произнес:

– Хорошо...

Я отнес этот экземпляр интервью в редакцию «Казахстанской правды», а точней лично Светлане Петровне Ягмуровой. Прошла неделя, другая, а наша беседа так и не выходила. Когда я, не выдержав, зашел в редакцию, мне показали трижды сокращенный текст интервью, из которого исчезли все основные вопросы, ради которых и велась наша беседа.

– Если согласны, мы можем дать только в таком виде, – сухо изрекла заведующая отделом.

– Не согласен, – ответил я и покинул редакцию, забрав искромсанный ножницами текст беседы с Габитом Мусреповым.

Свидетель этого неординарного случая писатель Бигельды Габдуллин, который в то время работал в этом отделе и присутствовал при этом инциденте, спустя годы не раз при встрече со мной шутил:

– Ну, ты, старик, молодец. Или все – или ничего!

Габит Махмудович Мусрепов, когда я ему сказал, что отказался от публикации этой беседы в том виде, в каком мне ее представили, резонно и мудро изрек:

– Я никогда не прошу публикаций о себе. Инициатива была от них, им, стало быть, виднее. А нашу беседу сохрани, опубликуешь когда-нибудь...

Я не привожу никакого, казалось бы, напрашивающегося комментария, а также не даю никаких домыслов и предположений по поводу того, почему была урезана эта самая беседа и почему она не была опубликована в газете «Казахстанская правда» того периода. Привожу только факты, а все перечисленное оставляю за читателем. Это его право.

 

XXIV

 

После декабрьских событий 1986 года казахской творческой интеллигенции в буквальном смысле «отключили ток», то есть представители литературы, искусства и науки не могли говорить открыто и весомо о сложившейся ситуации в Алма-Ате и в Казахстане. Однако, на мой взгляд, именно в этот период в наших умах возник острый момент национального самосознания, поиска своей духовной опоры не в официальном прошлом, известном по идеологически выверенным учебникам и научным трудам, а совсем в другом, включая и так называемый самиздат и зарубежные выкладки на английском языке, благодаря которым я лично постигал образы великих представителей партии и правительства Алаш Орды, а также реальную и объективную оценку этих самых декабрьских событий. Разумеется, мое «национальное самообразование» велось вне Казахстана и вне Алма-Аты. Довольно часто бывая в Москве, я почти все командировочные вечера и выходные просиживал не только в Ленинке, но и в Библиотеке иностранной литературы. Атмосфера зарождающейся демократии и гласности в Москве была более откровенной и добропорядочной, нежели в Алма-Ате, где вовсю лицемерили «партайгеноссе» во главе с Г. Колбиным.

Именно в этот период, который можно условно назвать «последекабрьским», я законспектировал для себя многие выкладки из зарубежных изданий, и помогал мне в этом кандидат физико-математических наук, выпускник физфака МГУ Ахан Тлеубаев, который жил в то время в Москве, а сейчас, вот уже свыше десяти лет, живет в Бостоне. Так, сообща, были законспектированы статьи и материалы «События в Казахстане – глазами очевидца» (публикация из Великобритании, где использовались данные архива Самиздата (АС 5913, 10 апреля 1987 г.), «Беспорядки в Алма-Ате» С. Е. Вуимбуша, профессора Оксфорда и редактора журнала «Central Asian Survey», автора ряда книг, среди которых «Мистика и комиссары», «Суфизм и Советский Союз», «Мусульманство и Советская империя», которые вышли в 1985–1986 годах в Лондоне и, разумеется, были по одному обязательному экземпляру в двух-трех библиотеках Москвы.

А также был собран реальный фактологический материал по событиям декабря из «Гардиан», Объединенной Международной Прессы (UPI), лондонской «Вечерки» (London Evening Standard). Не буду пересказывать содержимого, однако один абзац приведу, оставляя его без комментария:

A famous poet, Olzhas Suleimenov, was present at the demonstration. He turned to the cordon of militia and soldiers with a request not to touch the young people. He said that they would find a solution themselves. Olzhas Suleimenov has since been arrested.

Именно в этот период, как мне передали, звучали мои стихи о позабытом казахском языке по «Голосу Америки», а в Алма-Ате и в ЦК КПСС «партийные центурионы» склоняли мое имя на всех совещаниях идеологического порядка. Но я не об этом, а о тех записях, которые сохранились в моем архиве, эти записи в виде конспекта я и привожу в данной статье.

 

* * *

Во второй половине XIX века, примерно в то время, когда Россия вступала в эру капиталистического развития, цвет тюрков-мусульман начал осознавать опасность недавно зародившегося русского национализма, который угрожал их религиозной, культурной и экономической жизни. Их реакцией было общенациональное культурное, а позднее политическое движение, названное джадидизм. Этот интенсивный интеллектуальный сдвиг выдвинул тюрков Империи на ведущие позиции во всем мусульманском мире.

Джадидизм начался в среде волжских и крымских татар, затем быстро распространился по всем мусульманским территориям Российской Империи. Нигде он не принял столь драматический характер и большее влияние, чем в казахских степях, где джади­дизм принял несколько специфичные и уникальные формы, разительно отличающиеся от его проявлений среди татар, азербайджанских тюрков или туркестанцев.

Этот особый привкус джадидизма и казахского национального движения, которое он вдохновил, соответствовал нескольким историческим и социологическим факторам. Первым был характер русского покорения степных территорий. Это покорение проводилось почти незаметными этапами, а не путем военного покорения, как в случае с другими мусульманскими территориями. Когда русские появились на границах казахских степей, широкая территория, простирающаяся от Сибири до Сырдарьи была занята кочующими казахскими племенами, которые были подвергнуты лишь поверхностной исламизации. Эти племена были свободно ассоциированы в четыре племенные федерации: Большая Орда (Улу Жуз), Средняя Орда (Орта Жуз), Малая Орда (Киши Жуз) и Букеевская Орда. Все эти орды были вов­лечены в борьбу не на жизнь, а на смерть против буддистских джунгар Западной Монголии и монгольских родичей – калмыков Нижней Волги.

Воспользовавшись политической неразберихой в степях, рус­ские медленно продвигались на юг и восток, отмечая линию своего продвижения строительством крепостей: в Омске – 1716, в Семипалатинске – 1718 и в Усть-Каменогорске – 1719. Для каза­хов годы 1723–1725 были «Актабан шубырынды» – «время большой беды». В этот период джунгары и калмыки обрушились на степи и опустошали их почти безнаказанно. В поисках помощи казахи обратились к России: русское покровительство расширилось, соответственно, на Малую Орду в 1731 году, на Среднюю Орду – в 1740 году и на Большую Орду – в 1742 году.

Поначалу русское покровительство было чисто номинальным. Постепенно, однако, оно превратилось в реальное владение казахской территорией. Русские крепости были построены в сердце степей, а казачьи колонии – Урал, Оренбург и Семиречье – расположились на самых плодородных землях. Шаг за шагом русские ввели свою собственную администрацию в весь феодально-административный механизм местных правителей. Между 1822 и 1848 годами русское покорение казахов было завершено отменой власти ханов четырех орд, но до 1890-х годов русское управление кочевниками характеризовалось его либерализмом: оно не угрожало их традиционному образу жизни. В отличие от волжских татар, например, казахи не являлись официальными субъектами Империи: они скорее оставались «инородцами» или «иностранцами», от которых не требовалось служить в русской армии. В определенной степени казахи могли сохранять свои традиционные законы и умеренную степень самоуправления.

Вторым характерным фактором джадидизма и казахского национального движения была социальная структура казахского политического и интеллектуального лидерства. До большевистской революции 17-го года политическое и интеллектуальное лидерство казахов исходило из феодальной и клано-кочевнической родовой знати, а не, как в случае волжских татар, из купе­ческой буржуазии. Эта казахская кочевническая аристократия наследовала имперскую монгольскую традицию религиозной терпимости и либерализма; они были, например, несколько равнодушны к исламу, представленному в степях татарскими муллами и бухарскими или кокандскими ишанами. Ислам не был единственной основой их национального сознания и культуры. В ран­ний период русского правления казахская родовая знать была более заинтересована в избавлении от экономического, культур­ного и религиозного превосходства волжских татар, чем в сопротивлении русскому вторжению.

 

* * *

История казахского национального движения до большевистской революции может быть поделена на два этапа.

Первый этап начался примерно в 1850 году и закончился в 1890-х годах. В течение этого периода лидерство в движении принадлежало группе выдающихся писателей, ученых и педагогов. Наиболее известные среди этой группы были модернисты и пылкие запад­ники, которые смотрели на Россию как на подходящую модель развития по европейскому пути, а не на отдаленную Оттоманскую империю. Эта группа включала Чокана Валиханова (1835–1865), потомка чингисхановских правителей Средней Орды; Ибрая Алтынсарина (1841–1889), члена аристократической фами­лии; Абая Кунанбаева (1845–1904), сына главы рода.

Чокан Валиханов восклицал: «Без русской помощи мы останемся дикими азиатами». В основном такова была позиция ран­них казахских национальных лидеров. Они подчеркивали сотрудничество с Россией как средство продвижения вперед своего общества. В свою очередь, русские власти были готовы оказывать поддержку казахам для нейтрализации татарского и туркестанского влияния в степях. С 1841 года русские стали организовывать русско-казахские школы и открыли доступ казахам в русские военные (кадетские) школы Омска и Оренбурга. Они способствовали в создании литературного казахского языка, новой образователь­ной системы и новой национальной казахской литературы. Мно­гие из казахской элиты получили свое высшее образование в русских школах и университетах, особенно в Омске, Иркутске, Орен­бурге, Казани, Санкт-Петербурге и Москве.

«Прорусский» этап казахского национального движения закончился и его второй этап начался в начале 1890-х годов с наплыва первых массовых потоков русских иммигрантов в Степь. Фактически первое неорганизованное поселение русских крестьян появилось в Акмолинском регионе в 1866 году, и это продолжалось более организованными поселениями в Акмолинской, Семиреченской и Тургайской областях в 1870 году. В 1892 году с открытием Сибирской железной дороги русское и украинское переселения на лучшие сельскохозяйственные земли в северных и восточных степях (сегодняшние Семипалатинский, Павлодарский, Тургайский и Акмолинский регионы) стали массовыми и систематическими. Этот поток еще более увеличился после русско-японской войны.

Мы можем продемонстрировать эти грандиозные демографические изменения в степях с помощью следующих цифр. До 1896 года было примерно 150 тысяч русских поселенцев в степях, занимающих приблизительно 1 379 тысяч десятин земли. Между 1896 и 1906 годами это число увеличилось до 206 тысяч поселенцев, занимающих 4 535 тысяч десятин. В 1916 году в степях было 1200 тысяч русских и украинских поселенцев, которые занимали 9300 тысяч десятин. А после февральской революции 17-го года более чем 13 млн дополнительных десятин лучших сельскохозяй­ственных земель было взято у кочевников и отдано славянским колонистам. Турар Рыскулов огласил масштабы этого русского продвижения в своей книге «Казахстан» (Москва,
1927 г. С. 40), где он писал, что «к 1916 году русское правительство ограбило казахов на 40 млн гектаров их лучших земель в пользу русских крестьянских колонистов. Казахи были вытолкнуты в пустынные степи и горы. Они были разорены и само их существование было поставлено под угрозу».

Взаимоотношения между кочующими казахами и русскими поселенцами быстро становились враждебными. «После 1899-го, – писал Турар Рыскулов (Из истории революционной борьбы в Казахстане // Революция и национальности. 1935. 11(69). С. 37), – этнические столкновения между казахами и русскими стали обычной вещью жизни в степях». Эти беспорядки достигли своей кульминации в 1916 году во всеобщем восстании кочевых племен, которое широко распространилось по всему Казахстану и современной Киргизии и в некоторых кочевых районах Узбекистана. Рус­ские военные части при помощи русских колонистов подавили восстание с беспощадной жестокостью. Тысячи кочевников были убиты, другие бежали в Китай.

В этих новых условиях казахи-джадиды сочли невозможным сле­довать линии своих предшественников, которые подчеркивали преимущество сотрудничества с Россией. В действительности казахская литература с начала века отражает глубокую безысходность и яростную антирусскую ксенофобию. Этот дух схвачен Мир-Якубом Дулатовым в его поэме «Оян, казак» («Проснись, казах»), которая была опубликована в Уфе в 1906 году: «Каждый год наша земля и вода уменьшаются. Они отбираются русскими крестьянами. Могилы наших почетных предков теперь в середине улиц их деревень. Русские крестьяне разрушают их, беря камни и дерево для своих домов. Когда я думаю об этом, мое сердце съедает печаль – как огонь».

Казахский поэт А. Жундыбаев изложил это более сжато в своей поэме «Жаш хаятым» («Моя юность») 1906 года: «Мы управляемся русскими, которые играют нами как лиса с жертвой».

 

* * *

После 1905 года казахское национальное движение приобретает более политическую окраску. Появляются две различные линии. Первая была более традиционалистской и панисламской, которая была представлена консервативными элементами из татарских или туркестанских Коранных школ (медресе). Вторая линия была модернистской, либеральной и пантюркистской, и была ориентирована в основном в направлении Казани и Стамбула. Большинство из тех интеллектуалов, которые получили свое образование в русских школах, принадлежало к этой линии, включая будущих лидеров казахской национальной партии Алаш-Орда: Ахмед Байтурсун, Али-Хан Букейханов, Халил Досмухамедов, Мухамеджан Тынышбаев, Мир-Якуб Дулатов, Мустафа Чокай и другие. По существу, эти люди были политически умеренными, которые верили, что все еще возможно и желательно достичь их национальной цели в рамках легальной структуры, но как они настойчиво утверждали – существует острая необходимость в интеллектуальном ренессансе среди казахов: «Само существование киргизской (казахской) нации стало острой проблемой, – писал Ахмет Байтурсун в редакционной статье в газете «Казах» (2 февраля 1913 года). – Для того чтобы сохранить наше существование, мы должны бороться за обучение и культуру. Мы дол­жны развивать нашу собственную национальную литературу на казахском языке. Только тот народ, который достиг успехов в создании своей собственной литературы, имеет право на независимое существование».  Мы можем видеть из большого числа высококачественных публикаций и казахских периодических из­даний, появившихся после 1905 года, что интеллектуальная и поли­тическая активность этих динамичных групп казахов была огром­ной. Первое периодическое издание на казахском языке «Дала уалаяти» появилась в Омске уже в 1888 году как литературное приложение к русскоязычному журналу «Киргизская степная газета». Это издание исчезло в 1902 году и было продолжено в 1907 году «Серке» («Лидер»). «Серке» публиковалась радикальным панисламистским сибирским татарином Абдурашидом Кади Ибрагимовым в Санкт-Петербурге. Она была почти немедленно запрещена русской цензурой. В 1907 году «Казак газети» появилась в Троицке, и она тоже была быстро закрыта, в данном случае только после одного выпуска. Две из наиболее важных джадистских газет – «Айкап», ежемесячно издававшаяся в Троицке, и «Казахстан», еженедельно выходившая вначале в Казахской Ставке (Букей-Ордасы), а затем в Уральске, появились в 1911 году «Айкап» характеризовалась сильным панисламизмом и пантюркизмом. Ее главным из­дателем был Мухамеджан Сералин, а в его соиздатели был вклю­чен пантеон лучших казахских интеллектуалов: Ахмет Байтурсун, поэты Магжан Жумабаев, Сабит Донентаев, Екрам Алимов, Шах-Мардан Кошегулов и мн. др. В течение восстания 1916 года «Айкап» приняла явно антирусскую позицию, которая вызвала ее закрытие в сентябре того же года после ее 88-го выпуска. «Казахстан», публиковавшийся Султан-Гиреем Букеевым, потомком Чингисхана, был даже более радикально панисламистским и более враждебным к русскому господству. Неудивительно, что она была закрыта после 14-го выпуска номера.

Наиболее важным среди всех дореволюционных казахских изданий был еженедельный «Казак», появившийся в Оренбурге в феврале 1913 года. В отличие от «Айкапа» и «Казахстана», которые издавались тиражом в несколько сот экземпляров, «Казак» из­давался тиражом более чем восемь тысяч. Ахмет Байтурсун был главным издателем: все важные казахские лидеры фигурировали среди его постоянных сотрудников, включая Магжана Жумабаева, Мир-Якуба Дулатова, Халела Досмухамедова, Эльдеса Омарова, Абдул-Хамида Жундыбае­ва, Мухамеджана Тынышбаева, Жумагали Тлеулина и многих других. Именно здесь Ахмет Байтурсун и другие опубликовали свои главные исследовательские работы по истории казахской литературы, фольклора и лингвистики. В общем, «Казак» достиг очень высокого профессионального уровня.

Издатели «Казак» следовали близко тому, что стало впоследствии политической линией партии Алаш-Орда. Эта линия была умеренно панисламистской, но более заинтересованной в национальном выживании и возрождении, чем в более широких пантюркистских идеях. По отношению к царским властям «Казак» был предусмотрителен: его издатели резонно полагали, что открытый вызов к непреодолимой мощи России был бы преждевременным. Более того, они надеялись, что сотрудничество между казахами и либеральными или левыми русскими политически­ми партиями было еще возможным в это время, иллюзия, которую они впоследствии потеряли. Сотрудничество с большевиками не оказалось плодотворным, как продемонстрировала судьба газеты «Казак». В январе 1918 года она была переведена в Тургайск. В марте того же года она была закрыта большевиками. С натиском событий, приведших к крушению Российской империи и приходу к власти Ленина и большевиков, казахская националистическая интеллектуальная и политическая активность увеличивающимся образом вылилась в казахскую политическую партию Алаш-Орда. 

До 1919 года Алаш-Орда полностью господствует в казахской политической жизни, – год, в котором было принято решение объединиться с большевиками в их борьбе за верховную власть в раздробленной империи. Лидеры Алаш-Орды приняли это решение с некоторой тревогой: Ленин и большевики были меньшим злом, а ситуация в степях достигла такой стадии, когда нельзя было дольше для казахов сидеть в стороне и наде­яться на удовлетворительный исход.

В 1920 году большинство лидеров Алаш-Орды вступили в Российскую коммунистическую партию большевиков, но они оста­вались по своей ориентации националистами. Работая в большевистском бюрократическом аппарате, они использовали каждую возможность занять ключевые позиции в своих собственных регионах и продолжать борьбу за свои традиционные идеалы: культурное пробуждение казахов, административная и политическая автономия, приостановление русской иммиграции и воз­врат тех земель, которые были заняты русскими колонистами. Примерно за 10 лет до начала 30-х годов члены Алаш-Орды удерживали почти полный контроль над образованием, печатью и издательствами в Казахстане, дав при этом казахской советской культуре национальный отпечаток. Эта выдающаяся казахская элита исчезла в кровавых чистках 30-х годов вместе с большинством казахских коммунистов, включая тех, которые были злейшими противниками Алаш-Орды. Большевистская политика в это время стремилась и достигла систематического разрушения всего дореволюционного интеллектуального класса казахов. Это усилие совпало с безжалостной программой перевода казахов-кочевников на оседлый образ жизни. Результаты этих последних прожектов были поистине ужасны, стоили более чем миллиона жизней. То есть более чем одна треть от всего казахского населения новой советской империи. Таким образом, накануне Второй мировой войны также как в XVIII веке во время джунгарских вторжений, казахская нация была под угрозой уничтожения. Воздействие геноцида 30-х годов усугубилось еще более после войны, когда русская политика вновь поставила своей целью массовое вселение в степи русских и других славян. К 1959 году эта поли­тика привела к тому, что казахи превратились в меньшинство в своей собственной республике, с примерно 30% от общего населения.

 

* * *

 

Лидеры Алаш-Орды никогда не были политически реабилитированы в СССР даже после знаменитой хрущевской десталинистской речи в 1956 году. Это не может быть приписано бюрократическому недосмотру, как становится ясным из более новых советских источников. Следующая официальная оценка типична: «Буржуазные националисты А. Байтурсун, М. Дулатов и другие потерпели поражение в своей открытой борьбе против Советской власти, обратили свою антисоветскую активность на идеологический фронт. Они пропагандировали идею «единого потока» (означающего единство мусульманской тюркской культуры) и защищали «самобытность» казахской литературы. Они противостояли советскому влиянию на казахскую литературу и старались ввести панисламскую и пантюркистскую идеологии» (История Казахской ССР – с древнейших времен до наших дней. Т. 4. Алма-Ата: Институт истории Академии наук, 1977. С. 487).

Советские историки сегодня в соответствии с установкой описывают Ахмета Байтурсуна и его националистических современни­ков как политических фанатиков. В действительности же, конечно, они могут быть описаны иначе, чем политически умеренные, только лишь со значительным преувеличением. Это может быть парадоксально – и разоблачительный комментарий советской политики, имеющий отношение к казахской истории сегодня, – что историки в сталинское время явно были несколько менее скованы текущими требованиями советской историографии в своих работах по казахским националистам. Например, под статьей «Ахмед Байтурсунов» в Советской литературной энциклопедии (Т. 1. Москва, 1930. С. 305–306), подписанной А. С. – по-видимому, А. Самойлович, выдающийся ориенталист, – мы находим: «В 1905 году Байтурсунов был лидером казахских революционных масс», и «целью газеты «Казак» было социальное и культурное пробуждение казахского народа».

В эту коллекцию подлинных документов мы включили эссе наиболее выдающихся казахов того периода: Али-Хана Букейханова, Мир-Якуба Дулатова и Турара Рыскулова. Так же как и статью о Байтурсуне из Советской литературной энциклопедии, упомянутой выше.

 

* * *

Биографии выдающихся деятелей Алаш-Орды Али-Хана Букейханова, Ахмета Байтурсунова, Мир-Якуба Дулатова и Турара Рыскулова, довольно обширно даны в бюллетенях Оксфорда (см. The Revolution as Seen by Muslim Bolsheviks, The Society for Central Asian Studies Reprint Series, No. 3. Oxford. 1985).

Я привожу в переводе того периода (1987 г.) две автобиографии Али-Хана Букейханова (1870–1937 гг.) и Мир-Якуба Дулатова (1885–1935 гг.).

 

Али-Хан Букейханов

 

Родился в Самаре, по­томок ханов Букеевской орды, предком которых был Чингисхан. Он получил первоначальное образование в Омске, а затем закончил Санкт-Петербургский Императорский лесной институт. А. Букейханов работал в администрации Тобольской губернии и в качестве профессора Института лесоводства в Омске. С 1897 по 1903 год он служил в администрации Главно­го управления степей и в качестве руководителя в Сельскохозяйственном банке Самары. А. Букейханов был инженером (специалист по почвоведению), историком, экономистом и фольклористом.

Он был первым ученым, научно анализировавшим казахский эпос и фольклор. В своей юности Букейханов был радикальным революционером и социалистом и членом резко антирусской литературной группы «Зарзаман» (Время печали). После 1905 года он передвинулся в своих взглядах к умеренно правым и даже вступил в Российские конституционные демократы (КД), но оставался даже тогда ярым и безусловным националистом. А. Букейха­нов дважды был заключен в тюрьму за «ниспровержение». В 1905–1906 годах он избирался депутатом Первого и Второго созыва Государственной Думы России. В это же время он был одним из основателей политического кружка «Алаш-Орда» и председателем Конгресса казахских интеллекту­алов западных степей в Оренбурге.

А. Букейханов сотрудничал в нескольких радикальных русско­язычных газетах эсеровского или социал-демократического на­правления: «Омич» и «Иртыш» в
1906 году, «Степной голос» и «Сибирские вопросы» в 1907 году, издававшиеся в Омске. Он также играл несомненно ведущую роль в развитии казахской литературы и прессы. В своей юности Букейханов сотрудничал в первом казахском периодическом издании «Дала уалаяти» (Омск) и в 1905 году – в татарской газете «Фикер», публиковавшейся в Уральске джадидом и революционно мыслящим муллой Камилом Мутеги Тухфатулиным. «Фикер», хотя и был татарским изданием, одним из первых публиковал статьи казахов с националистическими взглядами. Позднее Букейханов участвовал в работе газет «Айкап» (Троицк), «Казахстан» (Уральск), «Казак» (Оренбург).

В марте 1917 года А. Букейханов был среди основателей Алаш-Орды, и в декабре 1917 года он председательствовал на Третьем Всекиргизском съезде (Оренбург), который постановил создать автономное казахское правительство. Во время гражданской войны Али-Хан Букейханов был президентом восточного казахского правительства в Семипалатинске, которое сотрудничало вначале с белыми контрреволюционными силами, но позднее с большевиками.

Букейханов не играл никакой политической роли в жизни Со­ветской Казахской Республики. Он исчез в чистках тридцатых годов и был расстрелян 27 сентября 1937 года по приговору Военной Коллегии Верховного суда СССР.

 

Мир-Якуб Дулатов

 

Родился в ауле Сарыкопа Кустанайской области. Представитель рода Мажар (Мадьяр) племени Аргын, принадлежал к казахской аристократии. М.-Я. Дулатов учился в реформистской (джадидской) медресе «Галия» в Уфе и в русско-казахской школе в Кургане.

М.-Я. Дулатов начал свою карьеру как учитель. Его талант в литературе проявился в раннем возрасте, и ко времени революции он стал одним из наиболее выдающихся и тонких казахских поэтов и писателей.

Наиболее известные произведения М.-Я. Дулатова следующие: поэмы «Оян, казак!» («Проснись, казах!») (Уфа, 1906 и 1909 гг.); «Азамат» («Товарищ») (Оренбург,
1913 г.), драма «Бахытсыз Жамал» («Несчастная Жамал») (Оренбург, 1910 г.). Он сотрудничал с несколькими казахскими периодическими изданиями, включая «Айкап», «Казак», «Бiрлiк туы» (Ташкент, июнь 1917 г.) и «Ак жол» (Ташкент, декабрь 1920 г.). М.-Я. Дулатов был глубоко антирус­ским и радикальным националистом; он был одним из основате­лей Алаш-Орды в марте 1917 года Зеки Велиди Тоган («Хатиралар») ссылается на М.-Я. Дулатова как на «одного из трех столпов ка­захской культуры», А. Букейханов и А. Байтурсунов были два других. В Советской литературной энциклопедии (Т. 3. Москва, 1930. С. 591) Мир-Якуб Дулатов описан как «величайший поэт и журналист советского Казахстана, чьи работы провозглашают националь­ное возрождение казахского народа и необходимость более цивилизованного образа жизни».

В 1920-х и начале 30-х годов посредством своих работ и пре­подавания в Коммунистическом университете трудящихся Во­стока в Москве, М.-Я. Дулатов оказал влияние на целое поколение ка­захских интеллектуалов. Его неистовая защита национальных идей привела к тому, что он подпал под чистку в тридцатых годах и умер в Соловках 5 октября 1935 года. Он никогда не был реабилитирован.

 

* * *

Али-Хан Букейханов и Мир-Якуб Дулатов, как и многие великие представители Алаш-Орды, были полностью реабилитированы в конце восьмидесятых годов прошлого столетия.

В этом году исполняется 90 лет со дня создания правительства «Алаш Орда». Надо всегда помнить о том, что несмотря на «молох» Сталина и действия его сатрапов на местах, и Али-Хан Букейханов и Мир-Якуб Дулатов обладали непоколебимым мужеством – не признать свою «вину» и навешанные ярлыки в шпионаже в пользу Японии.

На последнем суде шестидесятисемилетний Али-Хан Букейханов заявил: «Советскую власть не любил, но вынужден был с нею считаться». А неистовый публицист, журналист, поэт, писатель и ученый энциклопедического уровня Мир-Якуб Дулатов даже перед сталинским судилищем, где были попраны элементарные принципы правосудия, не склонил головы и заявил в последнем своем официальном слове: «Ради будущего своего народа я обязан делать все возможное. Если я заблуждаюсь, то вместе с народом... Рано или поздно, истина восторжествует». Вот великий пример служения своим принципам и своим идеалам!

За последние два десятилетия многое из научного и творческого наследия деятелей Алаш Орды издано и вошло в Государственные программы школ и высших учебных заведений. В одном только издательстве «Жибек жолы» вышли и нашли своего читателя произведения Шакарима Кудайбердиева, Султан-Махмута Торайгырова, Мухтара Ауэзова, Ахмета Байтурсынова, Абикея Сатпаева, Магжана Жумабаева, Жусупбека Аймауытова, Жумагали Тлеулина... Убежден, что назрела необходимость в переводе этих произведений и научных трудов на иностранные языки, ибо анализ данной статьи-конспекта свидетельствует о живом интересе к нашему великому прошлому со стороны зарубежных читателей, студентов, преподавателей и ученых многих университетов мира.

XXV

 

Сейчас, спустя двадцать лет, каждый из нас вольно или невольно задает себе вопрос: где ты был в то время и как воспринял эти события, которые стали поворотными в наших судьбах?

17 декабря 1986 года я с нашим аксакалом – легендарным партизаном и писателем Касым-ага Кайсеновым прилетел из Урджара, где я по его просьбе сопровождал его при писательских встречах с читателями Урджарского района.

– Ты чернобылец, я – партизан Украины, вот вместе нам будет удобнее выступать перед читателями, – голосом, не терпящим возражений, заявил Касым-ага накануне поездки.

Весть о Пленуме ЦК Компартии Казахстана, на котором Д. А. Кунаев был освобожден, а Г. Колбин избран, застала нас по возвращении в аэропорту Алма-Аты.

Я долго не мог поймать такси, чтобы отвезти аксакала домой. Наконец, какой-то частник, видимо, узнав по колоритной папахе легендарного писателя-партизана Касым-ага, согласился за умеренную плату нас подбросить до города. Водитель оказался татарином по национальности. По дороге, мешая татарские и казахские слова вперемешку с русскими, сообщил о многолюдной толпе на площади
им. Л. Брежнева.

Касым-ага всю дорогу молчал, только иногда переспрашивал меня о том, что говорил водитель.

Когда я с ним попрощался у дверей его квартиры, он, обняв меня, мудро изрек:

– Чует мое партизанское сердце, что это добром не кончится.

Заехав домой и забросив свою дорожную сумку, я пошел на площадь, благо дом, где я тогда жил, находился вблизи нее, на углу улиц Мира и Курмангазы.

Площадь напоминала людское море. В первый день тех исторических событий не было страха. Гнетущее чувство страха пришло на конец второго дня и в последующее время. А тогда, воодушевленный идеями перестройки, я испытывал чувство гордости за молодежь и свой народ, который, как я тогда думал, имел право высказать свое веское демократическое мнение и выразить свои требования в духе перестроечного времени, выйдя на площадь имени Л. И. Брежнева.

Обуреваемый этими светлыми мыслями, я не обращал внимания на шеренги милиционеров и людей в штатском, у многих из которых были красные повязки. Пробыв около часа на площади, я поспешил к своему родному Союзу писателей Казахстана и со слезами на глазах обо всем, что видел, поведал секретарям нашего Союза Абишу Кекилбаеву, Акиму Тарази, Калаубеку Турсункулову, а затем вечером все рассказал Олжасу Сулейменову.

А потом? А потом случилось то, что случилось. Никогда не забуду, как мой сосед по лестничной площадке патриарх казахской журналистики Тауман-ага Амандосов в ночь с 18 по 19 декабря призывал с балкона юных «декабристов» разойтись, проклинал дружинников и милиционеров, которые разгоняли молодежь по улице Мира, как забежали два студента в наш подъезд, а затем до утра отсиживались в моей кухне, греясь чаем. И в их глазах не было страха, но была гордость и непонимание по возрасту – почему так несправедливо с ними обошлись.

А потом приехала из Москвы комиссия ЦК КПСС, человек 300. Оперативные органы произвели обыски в здании Союза писателей, некоторые рукописи и бумаги мне удалось сохранить от зоркого ока КГБ, и среди этих бумаг была рукопись стихов Бахыта Кенжеева, который в качестве диссидента вот уже пять лет как был выслан из СССР и проживал в Канаде. Эти стихи я спустя десять лет опубликовал отдельной книгой в своем издательском доме «Жибек жолы».

Мое стихотворение «Позабытый казахский язык», опубликованное в журнале «Простор», разумеется, попало в поле зрения этой комиссии. Критиковали все по вертикали: от идеологического аппарата района, города, области, ЦК Компартии Казахстана до отдела пропаганды ЦК КПСС и члена Политбюро (Е. Лигачев). Конечно, со всеми этими деятелями я не был знаком. Все эти вести, которые в мгновение ока распространились по всему Союзу, мне передавали друзья и недоброжелатели, испытывающе глядя на мою реакцию. А я молчал в ответ. Да и что я мог говорить, если стихи мои были в буквальном смысле под запретом в те годы.

 

Позабытый казахский язык,

Пресловутое двуязычие,

При котором теряю свой лик

И приобретаю двуличие.

Я пойму неизвестного мне

Уходящего аборигена,

Но когда я средь ночи во сне

Перед предком склоняю колено,

Сознаю, что не верит он мне,

Как пришельцу из тяжкого плена.

Усмехнется он в той стороне:

Ты меня недостойная смена.

 

Есть такое понятие, идущее из глубины веков: «Ата – бабалардын аруах колдасын». Я сдвинул свои лопатки, чтобы не получить подлый удар в спину и чтобы самому не прогнуться, ходил с гордо поднятой головой, а если оборачивался на чей-то властный окрик, то оборачивался всей грудью, вспоминая имена предков: Абылайхана и Султанбета, Кенесары и Канапья-кажы, Чокана и своего отца педагога Мусахана, чей портрет висит в музее в родном для нас Сырымбете.

Как мне потом рассказывали, «генерал идеологии» однажды вместе с Колбиным приехал в Сырымбет, зашел в школу моего отца, которая к тому времени стала музеем Чокана Валиханова, прошелся по залам музея и вдруг увидел портрет отца. Он опешил, ибо раз пятьдесят критиковал меня на всех малых и больших идеологических совещаниях, доложил в Москву, что меры по отношению ко мне приняты и продолжают приниматься. А здесь, в музее Чокана Валиханова, висят фотографии отца того самого поэта Канапьянова.

– Убрать! – крикнул он сотрудникам музея. – Его сын поэт-националист.

Директор музея, ученица моего отца Зайкен Каскеевна Атыгаева, отказалась это сделать, сказав, что Мусахан Канапьянов – гордость этих мест, и все, кто здесь, его ученики. Я понимаю, чем была чревата ее принципиальная позиция, когда она и во второй раз отказалась выполнить распоряжение главного идеолога республики, ибо он через своего помощника, который неоднократно звонил в Кокшетауский обком партии, требовал убрать фотографии отца, а директора отправить на пенсию.

Низкий Вам поклон, Зайкен-апа.

О том, что я пережил в то время, в какой-то степени знали, понимали и сочувствовали Герольд Бельгер, Мурат Ауэзов, Улыкбек Есдаулетов, коллектив журнала «Простор» и многие другие писатели Москвы, Украины и даже Якутии. Помню, мой друг, якутский писатель Николай Лугинов прислал оказией письмо, где подчеркивал, что у меня есть близкие друзья даже за Полярным кругом, на что я ответил с горькой иронией, что, возможно, приеду к нему и не только по своей воле. В одной из объяснительных в ЦК КПСС я написал, как я понимаю данное стихотворение. Хотя почему поэт должен объяснять свои стихи? Эта объяснительная заканчивалась строками немецкого поэта ХII века Вальтера фон дер Фогельвейде:

 

Нам растолкуют, что безбожно,

Что истинно, – начистоту!

Ведь мы им верили недаром,

Где ж правда – в новом или в старом?

Коль то правдиво, значит, это ложно:

Два языка не могут быть во рту!

 

Разумеется, все это было фрондерство, да и за окнами был далеко не 37-й год, но то, что казахской творческой интеллигенции именно в тот период «отключили ток» – это однозначно. Они в то время, в отличие от людей творчества Грузии, Прибалтики, не могли говорить «весомо и зримо» о сложившейся ситуации в Алма-Ате и в Казахстане.

Каждая биографическая ситуация в нашей поэтической и политической жизни имеет свою историческую закономерность. То, что я оказался в какой-то степени прав в этом стихотворении, доказало само время. И это понимал большой патриот казахской культуры Узбекали Жанибеков. Я в то непростое время не знал, что он оберегал меня и мой талант от всевозможных нападок и разнузданной критики. Об этом я узнал позже, из статьи собственного корреспондента газеты «Советская культура» Валерии Маричевой.

Где-то в конце 1988 года мне на работу позвонил мой старший товарищ, писатель, автор двух исторических романов «Томирис» и «Шырак» Булат Жандарбеков:

– Слушай, я сегодня был в Белом доме. Тебя приглашает к себе Узбекали Жанибеков. Пропуск для тебя уже выписан в бюро пропусков. Не забудь надеть галстук. К секретарю ЦК по идеологии идешь.

На мой вопрос, по какому поводу меня приглашают, Буке ответил коротко, но совсем неясно:

– Там все сам узнаешь...

Иду домой за галстуком и думаю, неужели все опять начинается, только вроде бы все утихло, меня вновь начали публиковать. Вышел с большим опозданием эпос «Кыз Жибек», над которым я работал свыше пяти лет. Вышла чернобыльская книга, где я еще до «Невада – Семей» «спрятал» два-три стихотворения, посвященных трагедии Семипалатинского полигона и земли Абая.

Зная, что Узбекали Жанибеков большой знаток казахского эпоса и замечательный этнограф, взял с собой один экземпляр «Кыз Жибек» в своем переложении и пошел к зданию ЦК.

В приемной долго ждать не пришлось. Помощник, взяв мой пропуск, зашел к своему начальнику. Через несколько секунд вышел и сказал: «Проходите...»

Я робко вошел в большой, просторный кабинет. Узбекали-ага встал из-за стола, вышел навстречу, пожал мне руку и, улыбнувшись, щуря свои умные глаза, изрек:

– Так вот ты какой! Проходи, садись.

Я внутренне понял, что моему будущему ничего опасного не грозит, но все же робко присел с краю большого, массивного стола.

Разговор, который вел в основном сам Узбекали-ага, шел о казахском фольклоре, о том, что в анналах Института литературы хранятся около ста наименований казахского эпоса, о том, как впервые издал эпос «Ер-Едиге» академик Каныш Сатпаев.

Я показал на свой «Кыз Жибек». Он опять улыбнулся и ответил, что читал мой перевод и ему он очень понравился. В конце беседы Узбекали-ага попросил меня что либо почитать. Я прочел свой перевод Абая. Он опять улыбнулся, как бы говоря – продолжай. Я прочел свой перевод из Шакарима, творчество которого буквально недавно полностью и окончательно вернули из забвения. Затем прочитал свои переводы из Назыма Хикмета и даже из Поля Валери.

– А свое, то стихотворение, можешь прочитать? – попросил секретарь по идеологии Компартии Казахстана.

– Какое? – упавшим голосом переспросил я, сразу догадавшись о чем собственно речь.

Узбекали-ага рассмеялся, раскрыл папку на своем столе, вынул из нее листок, на котором было отпечатано мое стихотворение «Позабытый казахский язык». Я с волнением начал читать. Голос мой временами предательски дрожал. И было отчего волноваться. Буквально год тому назад предшественник нынешнего секретаря по идеологии и ему подобные живого места не оставляли на моем скромном творчестве, называя меня националистом и чуть ли ни одним из зачинщиков студенческих демонстраций, а сейчас другой секретарь, тоже по идеологии, Узбекали Жанибеков, внимательно и с ободряющей улыбкой внимает этому стихотворению. Как здесь не воскликнуть: «О времена, о нравы!».

Прощаясь со мной, Узбекали-ага сердечно напутствовал меня:

– Ты любишь казахский фольклор. Пропагандируй его. Это твоя охранная грамота, как поэта-казаха, пишущего на русском языке.

И этот завет замечательного человека, историка и этнографа, большого патриота казахской литературы и культуры я всегда храню в своей поэтической памяти. Ему в этом году исполнилось бы 75 лет, и я эти запоздалые слова произношу с благоговением, с глубоким чувством благодарности за все то, что он сделал для нас всех, писателей и поэтов, людей искусства и культуры, ныне живущих и творящих уже в новом XXI веке.

И эта нить преемственности неистребима, пока существует наш фольклор, пока приходит к нам вдохновение нашего поэтического слова, пока волнуют наши сердца и души литература, искусство и культура нашего суверенного Казахстана.

Завершая эту статью, думаю вот о чем. Сегодня, задним числом все герои, и меня могут некоторые обвинить, что и я что-то приукрашиваю. Как говорят, «нан урсын», в этой исповеди все правда и только правда и ничего, кроме правды. Я, несмотря на тиски и давление партийных органов Казахстана и Москвы, остался и остаюсь верен этому стихотворению.

Недавно по Интернету прочел: «О проблеме казахского языка поэт Бахытжан Канапьянов говорил еще в то далекое советское время». Как «националист» советской эпохи хочу сказать следующее. Пока государственный язык не перейдет полнокровно и всесторонне в экономику, банковскую среду и в систему государственной службы, эта проблема останется проблемой наших детей и внуков. Так я понял и так я принимаю выступление Президента Республики Казахстан Н. А. Назарбаева на последней сессии Ассамблеи народов Казахстана.

Мне пришлось около двух лет проработать начальником управления издательской деятельности Министерства культуры и информации. Первым шагом моей деятельности явилось то, что я, посоветовавшись с начальниками отделов, вышел с предложением, чтобы инструкции, а следовательно, и все акты и отчеты по выходу в свет изданий по линии государственного заказа велись только на государственном языке, а не как раньше, когда инструкцию давали на двух языках, русском и казахском, но вся документация велась только на русском языке. Жаль, что данное управление упразднено в настоящее время, но наше новшество осталось в силе, укрепилось и вошло в сознание директоров редакций и издательств Казахстана, участвующих в тендерах по государственным закупкам.

Я убежден, что именно в духовной сфере, именно казахской литературе, которая наоборот за годы суверенитета расцвела всеми цветами жизни и творчества, мало что грозит в смысле потери языка изложения. Судите сами, имея свыше ста наименований казахского фольклора, имея сто томов серии «Бабалар созi», имея сто томов «Всемирной литературы» на казахском языке, имея, наконец, пятьдесят томов гения казахской словесности Мухтара Омархановича Ауэзова, которые выходят в издательстве «Жибек жолы» – все это говорит о том, что литературный Казахстан находится именно в авангарде современного литературного процесса. Да, сейчас мало читающей публики. И это проблема не только Казахстана, это проблема стран ближнего и дальнего зарубежья.

Сейчас многое делается для решения данной проблемы. Не только отдельными личностями, но и обществом в целом – всесторонне и на государственном уровне.

 

XXVI

 

Пятьдесят томов Мухтара Ауэзова

 

В настоящее время в Казахстане издается полное академическое собрание сочинений гения казахской словесности Мухтара Омархановича Ауэзова (1897–1961) в пятидесяти томах. Это уникальное двуязычное издание, оно выходит на казахском и русском языках. 

В течение тридцати лет Ауэзов писал великий труд своей жизни – эпопею «Путь Абая» в четырех книгах.

О переводе этой эпопеи на русский язык, о творческой мастерской писателя – Иссык-Куле, о его многолетней дружбе с русскими собратьями по перу, о сотрудничестве с редакцией «Литературной газеты» – все это в предлагаемых  заметках. 

 

Нынче наступает своеобразный ренессанс нашего культурного наследия. Ренессанс научного, литературного и творческого наследия Чокана Валиханова, Мухтара Ауэзова, Чингиза Айтматова. Для каждого из них Иссык-Куль всегда олицетворял гармонию личности и окружающего ландшафта, то самое состояние души, без которого нет ни творчества, ни созидания, ни самой жизни.

Впервые об этом удивительном озере я узнал в далеком детстве из трудов Чокана Валиханова. Вначале разглядывая его путевые зарисовки, которые вошли в пятый том собрания сочинений, а затем, спустя годы, читая путевой дневник ученого и его запись фрагментов эпоса о Манасе Великодушном. Так зародилась в моей юной душе заочная любовь к этой высокогорной жемчужине, к озеру в оправе диких гор. А в студенческие годы я впервые воочию увидел эту живописную чашу – чашу Джемшида. Незабываемые мгновения, когда, пройдя второй перевал двухдневного пути из Алма-Аты, из-под ветвистой лапы тянь-шаньской ели вдруг ближе и ближе спускаешься к нему, к этому озеру, которое на все последующие годы становится и твоей творческой мастерской под открытым и незабываемым небом. Поэтическое и многоязычное побережье Иссык-Куля, сырты и горные вершины пленяют и с каждым годом открывают новые и новые горизонты познания.

Три года назад я взял с собой рукопись нового перевода первого тома эпопеи Мухтара Ауэзова «Путь Абая», чтобы вычитать уже в целом отредактированную рукопись, а затем, перед сдачей в типографию, завершить контрольную читку в Алма-Ате, вместе с Муратом Ауэзовым, президентом Международного фонда Мухтара Ауэзова.

А ночью, глядя на огоньки противоположного берега, мысленно находил среди них и огонек дома-музея писателя, который расположен в Чолпон-Ате. И этот немеркнущий свет вел меня по страницам, заставляя сверять новый перевод с переводом эпохи соцреализма, который был произведен при его непосредственном участии и наблюдении, при его консультациях, доброжелательной оценке удачных переводных текстов и резком неприятии небрежности или вольности переводчика. Это все становится известно из пятидесятитомного полного собрания сочинений, первое издание которого завершилось в издательском доме «Жибек жолы» – «Шелковый путь».

Каждый новый художественный перевод классики мирового порядка должен, на мой взгляд, переводчика и издателя, отвечать двум основным требованиям. Во-первых, чтобы перевод при художественном соответствии оригиналу был в своей основе качественно лучше предыдущих переводных вариантов, а во-вторых, чтобы сам переводчик, найдя «интонационный ключ» переводимого автора, обогащал произведение средствами своей творческой мастерской, как это удалось сделать известному русскому писателю Анатолию Киму. Он совершил «обыкновенное чудо» художественного перевода. В этом ему помогали авторы подстрочного перевода – Кайсар Жорабеков и Мухтархан Тнимов. О достоинствах нового перевода справедливо говорили многие знатоки творчества Мухтара Ауэзова, которые были знакомы с первым переводом, осуществленным А. Никольской, Л. Соболевым, Т. Нуртазиным, З. Кедриной, Н. Ановым. О недостатках, а они неизбежны при любом переводе, пусть даже наиболее удачном для настоящего времени, аргументированно писал «казахский немец» Герольд Карлович Бельгер, положительно оценив этот вдохновенный творческий труд писателя и переводчика
А. Кима.

В издательском доме «Жибек жолы» («Шелковый путь») вышла не только эпопея «Путь Абая» в новом переводе в четырех томах. Вышла также глубокая книга
Г. Бельгера – мэтра переводческой школы Казахстана, России и Германии – «Жизнь-эпопея», посвященная памяти Мухтара Ауэзова.

...А огонек с противоположного берега светил и светил, не угасая, соизмеряя свой свет со светом звезд, которые, как всегда, близки и почти доступны на берегу Иссык-Куля, среди горных, заснеженных вершин Тянь-Шаня. В том самом Доме-музее Ауэзова в Чолпон-Ате, в том самом доме, который когда-то был творческой дачей писателя, Мухтар Омарханович Ауэзов сердечно признался в своей любви к этому божественному озеру:

 

До чего же я люблю Иссык-Куль!

Как легко и свободно дышится рядом с ним!

Если бы можно было вновь родиться,

Я бы выбрал здешние места.

 

Только озеро Иссык-Куль и снежные вершины Тянь-Шаня могли породить великий миф о Манасе Великодушном, его сыне Семетее, внуке Сейтеке, жене Манаса Каныкей и матери Чийырды.

Вселенную Манаса впервые открыл и записал фрагменты для России и Европы Чокан Валиханов. Великий эпос, насчитывающий почти миллион поэтических строк, был сохранен в памяти народа. Еще в далекой молодости Мухтар Омарханович был пленен эпосом «Манас», и в начале 50-х прошлого столетия буквально защитил киргизский эпос, выступая в тогдашнем Фрунзе на научно-теоретической конференции, где решалась судьба киргизской «Илиады».

Согласно молве и воспоминаниям современников, в начале творческого пути Чингиза Айтматова Мухтар Ауэзов лично передал уже опубликованную повесть «Джамиля» Луи Арагону, с подачи которого она была переведена на французский язык и публиковалась в нескольких номерах газеты «Юманите».

«Мухтар Ауэзов для меня не некая академическая величина и не просто самый великий художник среди лично известных, а человек, проявлявший по отношению ко мне отеческую заботу, – писал в статье «Слово об Учителе» Чингиз Айтматов. – У меня есть две национальные святыни, с которыми я еду в другие страны, с которыми я переступаю порог других народов. Это – «Манас» и Мухтар Ауэзов».

Многие тома полного собрания сочинений Мухтара Ауэзова по хронологии дополняют письма писателя А. М. Горькому, А. Фадееву, А. Суркову, К. Симонову,В. Кожевникову, С. Злобину, Л. Соболеву, З. Кедриной, А. Пантелееву, Л. Арагону. А в этих письмах и в ответах на них совместная боль и надежда, сопереживание за будущие судьбы литератур, образующих творческую взаимосвязь разных стран и народов. К примеру, в дни декады казахской литературы и искусства (1936) Мухтар Ауэзов пишет А. М. Горькому: «Обращаясь в дни декадника казахского искусства с настоящим письмом к Вам, Алексей Максимович, мы, казахские писатели, выразили бы только одно пожелание о том, чтобы внимание, уделяемое Вами стране и ее культурному росту, – было бы дополнено вниманием и к вновь рожденной культуре, искусству и литературе нашей Казахской Республики».

А 26 апреля 1949 года Мухтару Ауэзову в Алма-Ату пришло письмо от редакции «Литературной газеты»: «Литгазета» просит Вас принять участие в номере, посвященном ее двадцатилетию, и не позднее шестого мая прислать критические замечания о работе, пожелания на будущее».

Мухтар Ауэзов, поздравляя «ЛГ» с юбилеем, подчеркивал:

«Для нас, писателей всех национальных республик, как и для всех русских советских писателей, «Литературная газета» особенно дорога и близка, близка по-родному настолько, что, например, я, казахский писатель, искренне горжусь тем, что есть она – эта газета, как мой личный друг-советник, друг, требовательный и заботливо тревожный, ответственно и напряженно мыслящий, по-дружески откровенно прямолинейный в неудачах моих и готовый к настоящему сорадованию в успехах моих.

Гордимся ею и потому, что ни одно другое литературное движение в мире не имеет такого органа, столь популярного в народе и объединяющего столь великое множество литератур и литераторов...(...)

...Находясь на разных, порой далеких друг от друга концах нашей необъятной родины, бесконечно дорого чувствовать и сознавать, что через эти встречи мыслями на страницах «Литературной газеты» мы, писатели всего Советского Союза, находимся в постоянном взаимодействии, в состоянии взаимного обогащения идеями, знаниями, свежими чувствами нового...»

А 18 мая 1953 года «Литературная газета» опубликовала «Открытое письмо в редакцию» Мухтара Ауэзова, где он дает отповедь местным, казахстанским критиканам:
«...Основное русло моих творческих устремлений за минувшее десятилетие и на ближайшие годы определилось моими романами о столетнем периоде жизни казахского народа. Полвека дореволюционного прошлого из этой истории я связываю с именем поэта-классика Абая...»

Где-то через месяц после публикации данного письма состоялось заседание Секретариата Правления Союза писателей СССР под председательством Константина Симонова. Выступили Н. Тихонов и В. Кожевников, они осудили попытки политической дискриминации Мухтара Ауэзова и поручили «Литературной газете» выступить в защиту автора эпопеи «Путь Абая».

Все это, как и многое другое, связанное с нашим общим литературным прошлым, отражено в этом академическом собрании сочинений, которое готовилось и издавалось в течение пятнадцати лет, на стыке веков и тысячелетий. Я так уверенно пишу об этом, потому что мне выпала честь стать руководителем этого уникального издательского проекта, осуществленного на казахском и русском языках.

Необходимо особо отметить, что писатель Мухтар Ауэзов не являлся простым очевидцем века, ровесником которого он был. Сполна испил из суровой чаши судьбы, познав в конце 20-х годов несправедливость репрессий, находясь в тюремных застенках Ташкента и Алма-Аты. А затем, отстаивая страницы своих произведений и главного труда своей жизни – эпопеи «Путь Абая», не раз и не два терпеливо писал объяснительные письма на имя И. В. Сталина, А. А. Жданова, М. А. Суслова, доказывая высокохудожественную необходимость своих литературных произведений. И в этом ему всей душой помогали русские писатели Москвы – известные мастера литературного слова. Воистину, надо иметь непоколебимую силу духа, чтобы выстоять во имя высокой цели.

И снова хочется подчеркнуть заметную роль редакции «Литературной газеты», ставшей на защиту казахского писателя, который в те суровые годы вынужден был покинуть родину и поселиться в Москве.

Фонд защиты казахского исторического и культурного наследия принял решение о признании Мухтара Ауэзова «Человеком века», а 3 ноября 2009 года решением Геральдического гуманитарного фонда при президенте Российской Федерации М. О. Ауэзову посмертно присуждено звание «Личность Петербурга». Музею им. Мухтара Ауэзова были переданы диплом и серебряная медаль с изображением Петра Великого. Необходимо отметить, что в 20-е годы прошлого столетия писатель окончил Ленинградский университет, а в начале 50-х годов, когда вынужден был покинуть Казахстан, преподавал на кафедре литературы народов СССР при Московском университете. О счастливой и драматической судьбе писателя в 2006 году в издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ» вышла книга «Мухтар Ауэзов» Николая Анастасьева.

Лауреат Государственной премии СССР и Ленинской премии, Мухтар Омарханович Ауэзов был в то же время крупным литературоведом, доктором наук, профессором, академиком национальной академии. В 1997 году по инициативе президента Республики Казахстан Н. А. Назарбаева и под эгидой ЮНЕСКО прошли юбилейные торжества, посвященные 100-летию со дня рождения писателя – в Казахстане, России, Франции, Узбекистане, Турции, Киргизии, Белоруссии…

«Печальная степь – родная мать, родной край – Борили» – эти слова любил повторять Мухтар Ауэзов, вспоминая место своего рождения на земле Чингистау, что находится в Восточном Казахстане.

Небезынтересно, что первым опубликованным литературным материалом Мухтара Ауэзова является статья «Особенности характера казахов» (30 марта 1917 г., газета «Алаш»). А затем были долгие годы творчества и познания мира. Ранние рассказы сменялись повестями и драмами, научными статьями и очерками по истории казахской литературы. И все эти годы борьбы за чистоту и глубину художественного слова писатель вынашивал и писал главами, частями, отдельными книгами эпопею. Эта эпопея – «Путь Абая» в четырех томах – выдержала более 160 изданий на пятидесяти языках народов мира.

XXVII

 

Чингиз Айтматов в течение десятилетий своей творческой деятельности не раз выступал на страницах «Литературной газеты». Это были и многочисленные интервью писателя, его статьи и размышления о судьбах литератур Кыргызстана, России, Европы и Азии. В 1972 году в ноябре в «Литературной газете» была опубликована его поэма в прозе «Плач перелетной птицы». Актуальность этой литературной «жемчужины» очевидна и в наши годы двадцать первого столетия, в этот период нашего бытия на постсоветском пространстве.

Обо всем этом, о дружбе с Александром Твардовским, который творчески «опекал» автора «Джамили» и «Первого учителя», в предлагаемых заметках.

 

В моей библиотеке три издания собраний сочинений Чингиза Айтматова. Первое собрание – трехтомник 1982–1984 годов, второе – семитомник 1998 года, третье – полное собрание в восьми томах, вышедшее в Казахстане уже после кончины писателя. Два из них с дарственной надписью Чингиза Торекуловича, которого при жизни мне довелось называть Чингиз-ага.

Открывая наугад тот или иной том, погружаешься в магию его повествовательной речи, в образы, человеческие по своей глубинной сути, от мальчика до старика Момуна, от «солдатенка» или Эрмека до учителя Абуталипа, Едигея Буранного, табунщика Танабая, сопереживаешь прекрасным женским характерам – Алтынай, Джамиля, Бегимай... А чего стоят образы животных, в силу великого таланта писателя – истинного художника слова, одухотворенных и очеловеченных, зачастую превосходящих нас, смертных и грешных, своим природным благородством.

Пегий пес, бегущий краем моря, старик-рыбак, которому судьба сродни морю и небу, рыба-женщина, влекущая нетерпением плоти, конь Гульсары и верблюд Каранар, волчица Акбара и Рогатая мать-олениха. Раймалы-певец и брат его Абдильхан, конь Саралу и юная певица Бегимай, к которой обращены слова: «С черных гор, когда пойдет кочевье, я на ярмарке не буду, Бегимай».

Даже некоторые фразы, взятые отдельно из ткани повествования, становятся афоризмами, крылатыми словами. К примеру: «Любовь и поэзия погибают от соприкосновения с властью». А трагедия манкуртизма, до боли в висках характерная и актуальная в наши транзитные годы: «Мен ботасы олген боз мая, тулыбын келіп искеген. – Я сирая верблюдица, пришедшая вдохнуть запах шкуры верблюжонка, набитого соломой». После таких фраз невольно оглядываешься на луну, чувствуя, что там действительно кто-то есть, а на самом деле видишь белый платок Найман-Ана, который отражает свет нашей памяти и печаль нашего беспамятства.

Во всем этом есть заклинательные, эзотерические основы нашего многовекового бытия.

«Я ощущаю жизнь как трагедию. С жизнеутверждающим финалом», – однажды сказал Чингиз Айтматов.

«Если ты и вправду слышишь, о боже, мою молитву, которую я повторяю вслед за праотцами из заученных книг, то услышишь и меня», – произносил Едигей Буранный при погребении своего друга Казангапа.

Как здесь не вспомнить вещие слова из романа Чингиза Айтматова?! «Вспомни, чей ты? Чей ты? Как твое имя? Имя? Твой отец Доненбай! Доненбай, Доненбай...»

Когда я учился в Москве, на Высших литературных курсах, которые в свое время окончил Чингиз Айтматов, заведующая учебной частью Нина Аверьяновна Малюкова однажды показала нам стенограмму семинара, на котором обсуждали повесть «Джамиля». Среди потока несправедливой критики курсантов-семинаристов, бесстрастно запечатленной рукой стенографиста, меня и моих сокурсников поразила ремарка, приписанная сбоку, в углу: «Айтматов плачет». Не знаю, сохранилась ли эта стенограмма, наверняка в архиве Литинститута она имеется. Но я не об этом, а о том, что даже на уровне учебного семинара, где можно было смело обсуждать вещи, так сказать, не для печати, «Джамиля» Чингиза Айтматова вызвала бурное обсуждение и неприятие среди собратьев-семинаристов. И это в стенах Литинститута!.. А вне этих стен нашей альма-матер?

Вот что писал сам Чингиз-ага: «После выхода повести «Джамиля» один из наших известных писателей принялся ее критиковать. На партийном собрании перед общественностью страны он горячо говорил о том, что форма и содержание литературного произведения должны соответствовать политике коммунистической партии, что нужно неукоснительно следовать принципам социалистического реализма. В конце концов, утверждал он, каждый случай развода супругов – проблема огромной важности, которая должна обсуждаться коммунистической партией. Именно партия является оплотом, охраняющим единство семьи, а сюжет моей повести идет вразрез с этим постулатом.

Когда я работал над повестью, то совсем не думал о подобных последствиях. «Джамиля» с момента своего появления вызвала большой интерес и у нас в стране, и за рубежом. Везде книга бурно обсуждалась. Мой неожиданный успех стал значительным шоком, как это часто бывает, для друзей-коллег: многие предпочли хранить молчание по поводу повести. Только отдельные наши «классики», как говорится, «и в хвост, и в гриву» чихвостили книгу...

Такую, мягко говоря, «критику» я вынужден был выслушивать лично.

Что я мог сказать или сделать в такой ситуации?! Недаром говорят: «Молчание – золото!» Что бы ни говорили злопыхатели, повесть «Джамиля» уже с момента опубликования на русском языке получила международное призвание. Вначале она вышла в журнале «Новый мир», главным редактором которого в то время был Александр Твардовский. Моя многолетняя дружба с одним из великих писателей русской литературы началась именно с повести «Джамиля». Александр Трифонович в тот период был безусловным авторитетом, пользовавшимся всеобщим уважением. Не ошибусь, если скажу, что многие произведения и их авторы своей известностью обязаны именно ему, личности, которая является совестью страны.

Парадокс того времени заключался в том, что любые политические перемены следовало принимать молча, без проявления своего отношения. Любое произведение, особенно талантливое, нужно было проталкивать сквозь искусственные препоны. Но если у писателя был покровитель в верхах, то его книги выходили одна за другой без всяких проволочек. Поэтому я благодарю судьбу за то, что она свела меня с Твардовским.

Еще до «Джамили» я выслушивал критику партийных руководителей. Тот факт, что повесть «Лицом к лицу» была благосклонно принята нашей писательской общественностью, объяснялся тем, что она вначале увидела свет на русском языке в журнале «Октябрь», в Москве, главным редактором которого был Ф. Панферов.

Правда, и тогда нашлись «критики» в местной прессе, обвинявшие меня в том, что я слишком беззубо изобразил дезертира Исмаила. По их мнению, он выглядел трагедийной фигурой.

Но, несмотря ни на что, судьба повести «Лицом к лицу» оказалась счастливой благодаря тому, что увидела свет в Москве.

«Джамиля» же на пути к читателю встретилась со многими сложностями. Но она же и познакомила меня с главным редактором журнала «Новый мир». Ту нашу первую встречу, беседу по душам я никогда не забуду. Именно тогда Александр Трифонович предложил мне поменять название повести «Мелодия» на имя главной героини. Наверное, при встрече он объяснил мне, чем предпочтительнее новое название, но я уже этого не помню. А тогда с радостью ухватился за это предложение мэтра.

В ту же первую встречу А. Твардовский очень подробно и доходчиво объяснил мне, как писать, чтобы обойти застойно-тоталитарные требования литературных чиновников от компартии. Он посоветовал мне писать сразу на двух языках – русском и киргизском. Но печатать вначале в Mocкве на русском, чтобы обезопасить себя от местных партократов.

В справедливости слов А. Твардовского я убедился в работе над повестью «Прощай, Гульсары!». Я буквально кожей чувствовал правоту известного писателя. И если бы не воспользовался мудрой стратегией, подсказанной мне старшим другом, то повесть «Прощай, Гульсары!» умерла бы, не появившись на свет...»

Я специально так широко цитирую Мастера, историю создания и появления в печати повести «Джамиля» и дальнейшей ее судьбы. На мой взгляд, во всем этом прослеживается та самая творческая взаимосвязь и, если хотите, искренняя, сердечная поддержка интеллектуальной России и Москвы, как это всегда и было по отношению к Мухтару Ауэзову, Расулу Гамзатову, Василю Быкову, Ивану Драчу, Мумину Каноату, Иону Друцэ, Олжасу Сулейменову, Нодару Думбадзе, Эдуардасу Межелайтису, Тимуру Зульфикарову, а также ко многим блистательным национальным именам громадной империи Страны Советов.

Писатель в силу своего таланта всегда находится в оппозиции, в первую очередь по отношению к себе, а затем уже к окружающей его действительности. Это, на мой взгляд, аксиома. Именно с первых литературных произведений («Джамиля», «Лицом к лицу» и др.) Чингиз Айтматов, может быть, еще неосознанно и ненамеренно следовал этому постулату. Именно в этих ранних произведениях Чингиза Айтматова зарождался своеобразный «узел кущения», из которого вызревали зерна писательского таланта и будущая ничем не подкупная позиция личности. Да и время во второй половине 50-х было уже иное.

Мало кто знает, что часть своего раннего детства Чингиз Айтматов провел в Москве, именно в те давние годы. Он навсегда запомнил прощание на Казанском вокзале с отцом, Торекулом Айтматовым, который учился в Институте красной профессуры и был вскоре расстрелян, и этот судьбоносный эпизод словно врезался в цепкую детскую память. Да так, что тоска по отцовской любви спустя годы вошла в суть детских характеров, с истинным гуманизмом выписанных в образах мальчика из «Солдатенка», «Свидания с сыном», «Белого парохода» и Эрмека из «Буранного полустанка». А также негасимая нежность женщины-матери, которая во все века всегда принимала на свои хрупкие плечи всю тяжесть по сохранению семейного очага – Толганай, Найман-Ана, Рогатая мать-олениха, Зарипа, Укубала...

А затем, на протяжении полувека, тянулись звездные часы писателя, каждое новое произведение которого с восторгом воспринималось миллионами читателей и у нас, в огромной Советской стране, и за рубежом. Его произведения были переведены на 165 языков мира и изданы в 130 странах общим тиражом более 67 миллионов экземпляров. По данным ЮНЕСКО, на 1998 год они издавались 830 раз. Многие из писателей, известные и менее известные, меняли фарватер своего творчества в угоду власти. Но только не Чингиз Айтматов. Наоборот, с каждым произведением та самая «оппозиция творчества», о которой я уже говорил, принимала в себя новые темы и новые формы романа – «Буранный полустанок» и «Плаха».

Обласкан был, да! Депутатство, секретарство, Герой Труда, самые престижные премии страны... Но когда писатель садится за письменный стол перед чистым листом нового произведения, позвольте ему самому решать – каким быть. Сейчас и навсегда! А все остальное – это где-то правила быта и большой игры. Кстати, эти правила игры всегда были в ходу – и в прошлые века, и в наше время, в транзитный период нашего бытия. Суть в другом – в самом стержне творчества и таланта. А все остальное, как говорится, суета сует. И Чингиз Айтматов в силу объективных и субъективных причин принимал эти правила, но всегда, как в книгах, так и в своих трибунных выступлениях, был предельно честен и откровенен, слушатель или читатель всегда находил в этих выступлениях зерно мысли, не говоря уже о самом творчестве, которым он духовно обогатил наше общее евразийское пространство. Я признателен и благодарен судьбе, что знал его не только как писателя, но и лично, имел возможность постигать его произведения, душой и сердцем, еще в далекой юности, восхищаться ими. Я думаю, что в новом веке нас ждет ренессанс именно такой высокохудожественной литературы.

Разумеется, «правила игры» отражались и в ряде произведений писателя – фрагментарно и эпизодично; но в контрасте с этим так выпукло и образно значимо проступали главные герои и персонажи, взятые из глубины жизни, реальности и бытия. Это во-первых, а во-вторых, именно литература социалистического реализма освоила новые, неизвестные и неизведанные ранее темы и сюжеты, какие оказались по силам только большим талантам, большим Мастерам, таким, каким остается в своих произведениях Чингиз Айтматов.

Кстати сказать, именно в тот период, который упрекают в «двойных стандартах», наиболее демократичная среда была почти во всех союзах кинематографистов и на братских киностудиях. И многие из литераторов обретали в такой среде «киношников» своеобразную созидательную атмосферу. Многие писатели и поэты находили свой круг единомышленников в сценарных коллегиях, в павильонах и в экспедициях, вынося из этого круга общения новые идеи и сюжеты, не замутненные идеологией того периода. Именно в тот период 60-х и 70-х годов прошлого века Чингизом Айтматовым были написаны многие литературные произведения, именно тогда, когда он руководил Союзом кинематографистов Кыргызстана.

Мне сейчас трудно судить о времени, в котором живем, существуем, прозябаем, надеемся... Нынешние времена – времена даже не двойных стандартов. Сегодня, когда творчество во многом зависит от прибыли и рентабельности, исчезает гуманистичная направленность нашего бытия. В силу этого почти нет и литературных произведений, по широте охвата образов и характеров тождественных книгам Чингиза Айтматова.

– О Иссык-Куль, ты око земли, ты всегда смотришь в небо. Обращаюсь к тебе – вечный, незамерзающий Иссык-Куль, чтобы стала известна мольба моя богу неба – вершителю судеб – Тенгри, когда он глянет сверху в твои глубины... – так Чингиз Айтматов в «Плаче перелетной птицы», опубликованном в 1972 году в «Литературной газете», впервые в своем творчестве обратился к образу Тенгри. Культ Тенгри, как это ни парадоксально, далеко не языческое понятие. Культ Тенгри – это прежде всего первооснова ряда религий, это, собственно говоря, и есть религия. Тенгри – это синее небо, невидимое верховное божество, которому поклонялись тюркско-монгольские и тибетские кочевые народы.

Чингиз Айтматов в «Плаче перелетной птицы», в этой поэме в прозе, через образы матери Кертолго-зайип и ее последыша Элемана во всей полноте раскрывает глубинную взаимосвязь ритуала тенгрианства с ландшафтом окружающего мира – побережьем Озера, обитателями Прииссыккулья, людьми, животными и высокопарящими птицами, которые, отзимовав у незамерзающего Озера, вновь готовятся к отлету.

А мать все молилась истово и яро:

– Я мать троих сыновей, Тенгри, услышь мои мольбы, услышь. И просят тебя вместе с нами безъязыкие твари, что с человеком всегда заодно, – гончий пес наш Учар, настигающий зверя любого, что по правую руку сына стоит, и рыжая кобылица гривастая, что ни разу еще не прохолостила, что по левую руку стоит...

И хотя мать молилась негромко, вполголоса, чудилось Элеману, будто слова ее разбегались, рассыпались и вдаль, и вширь по всему Озеру кликом жарким, завораживающим, и чудилось, будто слова ее отзывались тревожным и чутким эхом в горах окружающих: «Услышь меня, Тенгри, услышь, услышь...»

И Элеман, спустя годы, вспоминая этот час мольбы матери на Озере, будет плакать и отрадно, и горько, будет благодарить судьбу за то, что мать вымолила ему у самого Тенгри дар великого сказителя «Манаса», за что имя ему дадут в народе – громоподобный манасчи Элеман. «Не знал он, что молодые годы его совпадут с лихими годинами насилия ойратов, что людям придется слушать «Манас», скрытно собираясь в глухих ущельях, не знал он, что каждый раз, начиная с зачина «Манаса», мысленно будет возвращаться к мольбе матери на Озере, давно уже убитой ойратами за сокрытие сына-сказителя, и потому в сокровенном смысле зачина будет ему и утешение, и обретение духа величия, и ощущение красоты и глубины Слова предков, в котором воспета суть бессмертия народа. Не знал он, что именно ему будет написано на роду напоминать затаившим от страха дыхание людям «Манас»:

«О кыргызы, о самом великом среди нас, о Манасе слушайте сказ.

От тех дней и до этих дни утекли, как песок, несчетные ночи ушли чредой безвозвратной, годы ушли и века караваном в бесследные дали...

Что было вчера – того нет сегодня. В этом мире все приходит и все уходит. В этом мире только звезды извечны, что правят свой путь при извечной луне, только вечное солнце извечно с востока встает, только земля черногрудая на извечном месте своем. А на земле только память людская живет дольше всех, а самому ж человеку путь отмерен короткий – как расстояние между бровями. Только мысль бессмертна, от человека к человеку идущая, только слово извечно, от потомков к потомкам идущее...

От тех дней и до этих слово рождало слово, мысль рождала мысль, песня сплеталась с песней, быль стала древним преданием. Так дошло до нас сказание о Манасе и сыне его Семетее, ставших твердыней кыргызских родов, ставших защитой от многих врагов...»

И как в великом и бессмертном фольклоре разных стран и народов, птица плачем своим приносит печальную весть. И здесь сила и могущество Тенгри невидимыми воздушными волнами обволакивает приозерный ландшафт, рождая в Озере мифические буруны и волны, рев водопадов в глубоких ущельях, вой волка на всплывающую луну. И над всем этим вселенский плач – плач перелетной птицы. О резне и людском побоище на этой священной земле. И птицы крылами уносили свой плач все дальше и дальше, все выше и выше.

Мы летим, возносясь все выше и выше... Так высоко, что горы становятся плоскими, а потом и совсем незаметными, и земля, удаляясь все дальше и дальше, очертанья теряет: где там Азия, где там Европа, где океаны, где твердь? Так пустынно вокруг – во Вселенной безбрежной только шар наш земной, как верблюжонок заблудший в степи, тихо качается, тихо плывет, ищет мать свою. Но где она, мать-верблюдица? Где мать всей земли, где мать всей земли? Ни звука! Только ветер гудит, ветер пустынных высот, и тихо плывет и качается земля с кулачок, земля с кулачок. Тихо плывет и качается, точно сиротское, точно дитячье темечко – зыбка земля, зыбка земля. Так неужели на ней столько Добра вмещается, столько Злых дел прощается, столько Добра вмещается, столько Злых дел прощается? Нет, не надо прощать, нет, не надо прощать, молю вас, дымы творящие, думы творящие, долю творящие!

«Плач перелетной птицы» – это, я бы сказал, не только высокоталантливое приложение к эпосу-энциклопедии «Манас», это отдельная глава в древней и всегда молодой истории кыргызского народа. Как и все литературное наследие великого сына человечества – Чингиза Торекуловича Айтматова. Хочется быть достойными этого наследия – в своих чаяниях и помыслах, в своем поведении и в своих действиях, перешагнув порог нового столетия и нового тысячелетия.

Быть может, в «Плаче перелетной птицы» и отчасти в «Прощай, Гульсары!», где многие страницы пропитаны и «дышат» духом Тенгри, начинается писательский поиск «богоустройства» мира, поиск «божественного» в личности человека.

Затем были (не считая печальной сказки «Белый пароход», хотя и там проступает тенгрианское начало в образе Рогатой матери-оленихи) «Пегий пес, бегущий краем моря», романы планетарного звучания «Буранный полустанок» и «Плаха». И даже относительная неудача писателя – роман «Тавро Кассандры», пусть это творческая неудача, но неудача гениального творца. Мастера.

Чингиз Айтматов не раз возвращался к образу Абуталипа Куттыбаева, даже когда прошло свыше двадцати лет после издания романа «Буранный полустанок». И в своей вставной повести «Белое облако Чингисхана», и в «Препоручении Богу...».

И это после того, что уже годами устоялось в читательских умах, буквально обжигая души образами романа. Словно искал дальнейшего соответствия прошлого и настоящего, реального и божественного, соизмеряя однажды уже воплощенный замысел романа с теми переменами не только общества, но и каждой личности в отдельности, когда мы действительно «препоручаем» Богу свои помыслы, страдания и надежды.

Многие и многие из писателей, поэтов, литературоведов-критиков, журналистов и просто читателей не раз встречались и имели счастье беседы с Чингизом Айтматовым. О нем много писали, известны научно-исследовательские работы по его многогранному творчеству, литературоведческие статьи по рассказам, повестям и романам, вышедшим в разных странах и на разных континентах. Его диалоги и интервью полны созидательных мыслей и суждений, они актуальны были и при жизни писателя, они актуальны и сейчас, в наше противоречивое, поистине судьбоносное время, в Бишкеке, Оше, Джалал-Абаде, на Иссык-Куле и далее по миру – до Японии, где живет главный герой моей повести «Тамга Тас» Мияно Ясуси. Я говорю не о себе – просто моей повести не было бы без уроков Айтматова.

О таких людях, каким являлся Мастер, говорят, что достаточно прикоснуться к нему, чтобы почувствовать его святость. Диалоги с Расулом Гамзатовым, с Куртом Воннегутом, Хейнцем Плавиусом, Николаем Анастасьевым, Федерико Майором, Дайсаку Икэда...

Беседы с Г. Гачевым, Г. Атряном, О. Сулейменовым, М. Шахановым, Г. Шалахметовым...

Статьи и отдельные издания книг о Мастере Е. Озмителя, Н. Потапова, К. Асаналиева, Р. Рахманалиева, выдающегося философа Георгия Гачева, который, подписывая мне свою книгу «Чингиз Айтматов и мировая культура», зачеркнул союз «и», вместо него написав «в свете», ибо у него в рукописи значилось «Чингиз Айтматов в свете мировой культуры». Казалось бы, что одни и те же слова, но, к сожалению, нет того самого света, без которого немыслимы ни авторская позиция, ни литературные персонажи Ч. Айтматова, да к тому же союз «и» здесь выступает не в роли объединительного начала, а сугубо в противостоятельном аспекте, что в определенной степени несет в себе и уничижительный оттенок по отношению к герою книги – поистине одним из столпов мировой культуры ХХ века.

У меня было всего несколько встреч с Мастером в реальной жизни – в Бишкеке, Алма-Ате, Москве, Париже. И постоянные встречи с ним и с его литературными героями при чтении его произведений глазами и по памяти, ибо всегда есть «кастальский ключ» понимания, как писал Рей Брэдбери: «Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому мы в конце концов непременно победим!»

Последняя моя встреча с Мастером относится к ноябрю 2007 года. Мы повстречались на юбилее поэта и драматурга Нурлана Оразалина. Буквально неделю назад «Литературная газета» опубликовала цикл моих стихов «Тамга Иссык-Куля». Мастер сказал, что читал этот номер «Литературки», находясь в салоне самолета. Больше других стихов ему пришлись по душе мои «Манасчи».

– Чон болосын, баскалар кичи! – одобрительно произнес он строку из этого стихотворения, что в переводе с киргизского означает: «Будь великим, остальные малы...» – Чон, чон...

А через полгода его не стало. SMS-сообщение из Москвы, словно бы горестный вздох небес, пробудило среди глубокой июньской ночи – умер Айтматов.

Я разбудил Мурата Ауэзова, который приехал по делам из Алма-Аты и отдыхал в соседней комнате моей астанинской квартиры.

Мы до утра просидели на кухне, встречая предутренние сумерки, а затем и раннее утро.

Первое осиротелое утро без Мастера.

Вспоминали образы и персонажи его литературных произведений.

От пегого пса, бегущего краем моря, до иноходца Гульсары.

От девочки Алтынай до Найман-Ана.

От ранних журавлей до плача перелетной птицы.

От волчицы Акбары до Рогатой матери-оленихи и верблюда Каранара.

От учителя Дюйшена до Абуталипа.

От мальчика Эрмека до старика Момуна, табунщика Танабая, дорожного обходчика Едигея Буранного.

От белого парохода своего детства до манкурта Жоломана...

Вспоминали себя.

 

XXVIII

 

75 лет назад под редакцией Леонида Соболева и Мухтара Ауэзова была подготовлена первая антология казахской литературы на русском языке «Песни степей», вышедшая в издательстве «Художественная литература» в 1940 году. Своеобразная веха творческого сотрудничества между литераторами Казахстана и великим советским издательством. Впоследствии здесь выходили антология казахской поэзии (1958), «Небосвод над моей головой» (фольклор и литературные памятники Казахстана), собрание сочинений гения казахской словесности Мухтара Ауэзова в пяти томах, однотомники классиков казахской литературы, включая лиро-эпическую поэму «Кыз Жибек», которая считается жемчужиной казахской поэзии.

О роли художественного перевода на русский язык, о творческом содружестве на постсоветском пространстве шла речь на презентации антологии современной литературы Казахстана в трех томах, которая не так давно вышла в издательстве «Художественная литература». Издательство и 75 лет назад, и ныне остается верным принципам евразийского сотрудничества. Первый том «Домбра и колыбель» посвящен детской литературе, второй – «Моих степей полынная звезда» – современной художественной прозе, а третий – «Дорог небесных вехи» – поэзии. Эта антология в трех томах являет собой реальный срез современной литературной жизни Казахстана и может послужить основой для переводов на языки народов мира.

Презентацию открыл генеральный директор Национальной республиканской библиотеки, где состоялось это мероприятие, известный прозаик Алибек Аскаров. Эмоционально ярким было выступление издателя – Георгия Пряхина. Он говорил об этом уникальном проекте – антологии современной казахской литературы, о планах руководимого им издательства «Художественная литература», о незабываемых годах своей молодости, связанных с литературной жизнью казахской земли.

В выступлениях известных мастеров литературного слова Д. Исабекова, М. Райымбекулы, С. Елубаева, Ш. Сариева, С. Ананьевой, К. Бакбергенова и других участников этой творческой встречи отмечалось, что выход антологии такого масштаба – это еще один духовный мост между народами, живущими в наших странах.

В антологии представлены произведения авторов разных национальностей и различных возрастов, проживающих не только в Астане и Алма-Ате, но и в казахстанских областных центрах и районах сельской местности. В подборе авторов антологии и ее издании, которое стало новой вехой в казахстанско-российском сотрудничестве, принял участие Фонд имени Немата Келимбетова, известного ученого-тюрколога, философа, писателя и публициста. На презентации выступил сын писателя Кайрат Келимбетов, председатель правления Национального банка Республики Казахстан, который написал предисловие к антологии. Каждый из трех томов проиллюстрирован работами казахстанских художников. В конце каждой книги даны краткие биографические сведения об авторах.

Свыше ста авторов представлены в антологии. Составители трехтомника – Райхан Маженкызы и Георгий Пряхин. На встрече было решено подготовить к изданию дополнительный том антологии современной казахской литературы с учетом пожеланий участников презентации.

Трехтомную антологию современной казахской литературы предваряют слова президента Республики Казахстан Нурсултана Назарбаева: «Книге человечество доверило свои священные прозрения, открытия души. Только книга может научить, как двигаться вперед, как избежать катаклизмов и как взобраться на вершины человечности. Книга – самый терпеливый учитель. Мы оставляем будущему своей страны – молодежи – единственное и наиболее полное завещание: Книгу».

 

XXIX

 

Семьдесят пять лет исполнилось классику современной казахской литературы, народному писателю, академику Национальной академии Казахстана, автору многочисленных книг, вышедших в Казахстане и за рубежом, видному государственному и общественному деятелю Абишу Кекильбаеву.

 

Помню, как еще студентами в Москве брали среди земляков-казахстанцев на одну только ночь его «Степные баллады», только что вышедшие в издательстве «Молодая гвардия». Брали, чтобы постигнуть и понять, «что перманентный конфликт и нескончаемая схватка между человеческим Величием, возникающим и обретающимся лишь в «пограничном» круге последних истин человеческого существования, с одной стороны, и беззастенчиво оспаривающий это Величие заземленной мирской суетой с другой – составляет едва ли не главный рефрен и основную канву большинства произведений Абиша Кекильбаева». Это утверждение писателя и философа, ученика юбиляра, Ермека Аманшаева сопрягается с его же «я исхожу из того, что былое растрачивает себя, чтобы освободить место настоящему». Необходимо заметить, что и настоящего как такового нет в вечном течении жизни, нет и определения его константы вообще, и в частности в период нашего транзитного бытия. Ибо эта категория философской мимолетности – «мгновение, ты прекрасно!» – тут же по хронометру вечности выпадает в колодец времен, в нашу безграничную память, и, отчасти благодаря ей, памяти, подталкивает творческую личность к новым, неизведанным контурам будущего, вылавливая в них дерзанием духа вновь эти самые частицы настоящего, я бы назвал, частицы «нейтрино», где окончание «о» несет в себе и нулевую массу души. Ну это, так сказать, в материальном плане, а в духовном, творческом аспекте что-то совсем иное, имя которому не только душа творческой личности, но и само творчество, сам ничем не объяснимый праздник мысли.

Не знаю, как у других читателей Абиша Кекильбаева, у меня не раз и не два возникало это чувство сопричастности дерзания этого самого духа по «лекалу мысли». И при путешествии из тома в том двенадцатитомника писателя и мыслителя, и при посещении библейских мест его великой родины – Мангыстау, где находятся некрополи Темир-баба, Бекет-ата, Сейсен-ата, пережившие не одну легенду и балладу о себе, о людях и ландшафте этих древних мест. А через произведения Абиша Кекильбаева, ставших и достоянием человечества. А трагедия манкуртизма, впервые озвученная Абишем-ага, достойно была продолжена Чингизом Айтматовым.

И мы, читатели из прошлого столетия, познавали эту трагедию и по Абишу Кекильбаеву, и по Чингизу Айтматову. И все это сопрягалось с реалиями судьбы и жизни. У каждого по-своему, но по единой чаше нашего беспамятства. На каждый век по своему манкурту. И новый век вновь выносит это явление в облике компьютермана с айпадом эпохи Интернета.

И как быть с новым поколением людей творчества, у которых возникает предчувствие благословенной катастрофы, которая, по их мнению, изменит нынешнее существование людей? Какие сюрпризы еще преподнесет нам новая история XXI века?.. Некоторые ответы и на эти вопросы эпохи глобализации можно найти в статьях и в публицистике А. Кекильбаева, которые изданы в пяти томах, отдельно от собрания его художественных произведений.

Невозможно вместить в одну-две страницы эти самые три четверти векового пути писателя и мыслителя Абиша Кекильбаева. «Свет странника» не только притягивает читателей, исследователей, критиков, литературоведов. Магический свет Абиша Кекильбаева рождает и влечет учеников, младших коллег и собратьев по перу. Образуя преемственность вне системы логарифмической линейки, но по духу и силе таланта, когда вдруг внезапно в глубинах души вспыхнет зов – шакыру – наших великих предков, кюи Курмангазы и Давлеткерея, песни «Елимай», «Еки жирен», «Караторгай».

Эти творения бессмертны, так же бессмертны, как и сама память народа. Народа, сыном и мудрецом которого является писатель, философ, гуманист Абиш Кекильбаев.

***

В двадцать первом веке книга имеет и коллекционное свойство и соответствующие функции. Как образец, прилагаю свой трехтомник на тюркско-чагатайском алфавите арабской вязью, на казахском языке. Здесь нет ни латиницы, ни кириллицы, но есть мои литературные образы, поданные по обратной перспективе. 

 

XXX

 

Есть люди, в данном случае – писатели, которые всегда в файле твоей памяти. И своими литературными произведениями, и своими характерами реальной жизни, и реальной писательской судьбой. Один из таких замечательных людей – Сатимжан Санбаев.

Сейчас уже и не вспомнить, когда состоялось наше знакомство. Одно могу сказать, что в те самые звездные семидесятые годы прошлого столетия. И вначале через его произведения – «Белая Аруана» и «Когда жаждут мифа». А затем писательские пути-дороги не раз пересекались на бескрайних  просторах Евразии – в Алмате и Павлодаре, в Москве и Петропавловске, на Устюрте и Балхаше, в Семее и Боровом и даже по ту сторону океана. И не только по писательским делам, но и по делам киношным, в экспедициях съемочной группы, где человек творчества в разговорах допоздна всегда «жаждет мифа» – своего и окружающих его людей. На переводческих семинарах и маршах мира во имя «Невада – Семея», с его жизнеутверждающими принципами над цепной реакцией разрушения. И на этих дорогах земного бытия рядом всегда находился брат по духу и жизни – Сатимжан Санбаев.

 

Сатимжан Санбаев пришел в большую литературу «Белой Аруаной». Именно эта высокоталантливая вещь приходит из памяти, когда мы произносим имя писателя. Неистребимый зов Родины, который несмотря на все запреты и заслоны того периода, вел и ведет нас к родному очагу, к познанию своих корней, своего великого прошлого. И пусть после этой маленькой повести были написаны и опубликованы в разных  странах мира многие другие повести и романы, для меня и моего поколения Сатимжан Санбаев навсегда останется автором этой поэмы в прозе, «Белой Аруаны», где образ белой верблюдицы схож с самим образом богини Умай из нашего далекого тенгрианского прошлого.

Однажды в Москве, в те самые незабываемые семидесятые, в одной компании зашла речь о «Белой Аруане» Сатимжана Санбаева. Публика была из разных окраин Страны Советов. Поток литературоведческих изысков прервал голос москвички-казашки, идущий из глубины женского бытия: 

– Это обо мне повесть! Это я Аруана своей судьбы!...

Прошло почти полвека, а голос этой женщины, волею судьбы оказавшейся где-то там, вне Родины, до сих пор звучит в моей душе.

А в начале девяностых, уже в годы независимости, большой десант творческой интеллигенции оказался по ту сторону океана, в США. Я с Сатимжаном Санбаевым выступал в одном из студенческих городов-кампусов в Филадельфии. Помню, речь зашла об образе Аруаны, белой верблюдицы, и ландшафте окружающей среды, имя которой Родина. Чувствуя, что должного контакта с аудиторией нет, Сатимжан, усмехнувшись, веско заметил:

– Они воспринимают только «Кэмел» – дромадера-каранара.  Им не понять женской сути Аруаны.

А когда речь зашла о героине санбаевской повести Санди, то здесь, наоборот, появился тот самый контакт взаимопонимания. Видимо, весь секрет заключался в переводе этого имени, то есть через воскресенье – воскрешение рождаются и женская красота, и женское начало окружающего мира.

Режиссер Виктор Пусурманов по-своему воплотил повесть «Белая Аруана» на экране. Я бы сказал, что фильм в целом состоялся. В прочтении основной метафоры повести многие центурионы из ЦК Москвы и Алма-Аты увидели параллели реальной жизни того периода, вплоть до отъезда казахстанских немцев на историческую родину. Разумеется, эта параллель была высосана из пальца, но тем не менее, сила санбаевской метафоры, в раскрытии которой  большая заслуга актера Нурмахана Жантурина, емко и веско говорит о большом таланте писателя.

Десять лет тому назад, в мае 2004 года, состоялась наша экспедиция «Каспий: нефть и культура». Почти целый месяц Мурат Ауэзов, Гадильбек Шалахметов, Марат Семби, Амангельды Тажибаев и другие участники бороздили на джипах просторы Западного Казахстана и дельты Волги вблизи Астрахани – Жана-Озен, Бекет-Ата, Актау, Шер-кала, Куль-сары, Бейнеу, Атырау, Сарайчик, Малый Арал. Сатимжан, несмотря на недомогание, приехал к нам, когда мы были в Макате, ибо и он, и мы понимали, что без него эта историческая экспедиция была бы далеко не полной.

С каким чувством сыновней привязанности он говорил об этих краях, о своем отце, учителе, именем которого и была названа школа в Макате. Мы побывали и в этой школе.

Мурат Ауэзов в своей книге «Уйти, чтобы вернуться» посвятил главу «Макат» этим местам и родителям Сатимжана Санбаева, у которых он жил в те самые незабываемые семидесятые прошлого столетия.

Спортсмен, инженер, киноактер, сыгравший несколько блестящих ролей, а главное,  писатель навсегда останется в моем сердце и в моей памяти, и его «Белая Аруана» не раз еще будет звать верблюжонка двадцать первого столетия за горы и хребты, за холмы и пески, туда, где начинается наша Родина.

***

Быть может, я слишком обширно по полной панораме проанализировал, с чем мы пришли в новое столетие, в формате эпоса и фольклора, поэтической эпики и истории, но с выходами и надеждами на написание романа, как такового, дилогии или трилогии с сюжетной линией нашего стремительного XXI века. Ильяс Есенберлин, Абиш Кекильбаев, Абдижамал Нурпеисов, Габит Мусрепов, Мухтар Магауин, Роллан Сейсенбаев, Дулат Исабеков, Аким Тарази, Сакен Жунусов, все наши классики родом из двадцатого столетия и сотворяли свои талантливые романы и повести в жестком формате цензуры и политического диктата прошлого. Как изрек Поэт – «Без глубины прошлого, высоты будущего- нет настоящего!». Но настоящее ежесекундно переходит в прошлое, а мечта о будущем остается в творческих планах молодого писателя нового столетия. Сейчас идет постоянная борьба между Буквой (чувственное начало) и Цифрой (рацио цифровых технологий). А потому отчасти исчезает роман в пятьсот-тысячи страниц, уступая формату малых форм (притча, новелла, рассказы и повести), постоянно находясь  в плену интернет – компьютерного восприятия мира. Как известно, у листа есть нечетная и четная страница, но есть что-то третье, то есть третья сторона листа, которую я бы желал отдать рафинированному творчеству. И пусть здесь будет подспорьем компьютерная технология, ибо ничем не сравнить аромат бумажной версии художественного произведения, в данном случае романа двадцать первого столетия. Для всех нас живой пример роман-эпопея гения казахской словесности Мухтара Омархановича Ауэзова. Всегда надо помнить в каких политических условиях писалась эта тетралогия. И это дерзание духа великого писателя, которому в 2022 году исполняется 125 лет. Будем же помнить об этом, писатели двадцать первого столетия, будем же стремиться к этой творческой высоте.

Успеха!

Бахытжан Канапьянов