Павел Банников
Новая литература Казахстана (1991-2021): на границе языков и культур
Мне много раз доводилось говорить о казахстанской литературе, и всякий раз возникал вопрос, на который у меня не было чёткого ответа. А звучал он довольно просто: почему за последние десятилетия в Казахстане не появилось большого романа, большого имени, по-настоящему большой книги, которая была бы замечена читателем? Неужели после Домбровского (запишем его к себе, как создателя алматинского мифа) и Есенберлина писатели закончились? Речь, конечно, не о жанровой литературе, в которой казахстанские писатели за последние годы добились огромных успехов, занимая топовые места в списках лидеров книжных продаж, как Данияр Сугралинов или Тимур Айтбаев. Где, казахский Аравинд Адига или Милан Кундера (как бы натянуто это не звучало, но вопрос формулируется задающими его именно так)? Я всегда отвечал что-то не очень внятное или переводил тему разговора на поэзию, с которой у нас всё в полном порядке. Однако вопрос о современном казахстанском романе (как и о литературе в целом) регулярно возвращается и требует хоть сколько-нибудь осмысленного ответа.
Главный искус, который возникает, объяснить отсутствие большого нежанрового романа самим устройством современного мира: начиная с середины 1990-х мы все живём не в более-менее однородном культурном потоке, а в разных. Если представить образно, то читатель — это камень, который ранее омывался мощным потоком, а теперь вокруг него течёт сеть ручьёв, постоянно меняющих своё русло, и какие-то ручьи просто не соприкасаются с камнем. То есть, мы просто не видим полной картины, а следовательно, пропускаем важное. Удобно, но не работает — новые имена появляются ежегодно, как на региональных, так и на мировом уровне: помянутый выше Аравинд Адига, Александр Иличевский, Алексей Иванов, Дмитрий Данилов, Денис Осокин — и это только навскидку вспомнившиеся авторы действительно больших романов или заметных и интересных достаточно широкому читателю авторских стратегий.
Мои учителя, которым я отчасти посвящаю этот текст, объясняли это схожим, но несколько иным образом: эпоха перемен, эпоха невероятной свободы, внешней и внутренней, эпоха восстановления культурной памяти — это эпоха рассказов. Они были убеждены — переломный период редко рождает большую прозу. Рассказы и повести — участь авторов 90-х и нулевых. Роман зреет, он уже близко. Они, конечно, ошибались, но не радикально. Романы писались, издавались, желание писать вообще мало зависит от внешних условий, но романа, который сделал бы автора популярным для широкой аудитории, в Казахстане действительно так и не появилось.
Может быть авторам не хватает местного материала? Да нет — бери сколько влезет. От находящихся на некотором удалении событий 19 века до современного постмодерного казахстанского бытия. Чего стоит одна история Павла Гурдэ (он же Поль Гурдье): француз, выпускник Императорского колледжа профессий и искусств, попытавший бизнес-счастья в Российской Империи, естественно, нахлобученный и почти по гроб жизни оставшийся в долгах имперской казне. Отправившийся затем преподавать в город Верный, где и пригодились навыки инженера. Им была создана первая арычная система Алматы, водопровод, система фонарного освещения города, ряд до сих пор стоящих зданий, а покушение на него вполне вероятно связано с его участием в тогдашнем строительном госзаказе, который одобрял лично степной генерал-губернатор Колпаковский. Авантюрнейшая история, подобных которой в Казахстане великое множество. История ссылок. История военной эвакуации. История переселённых немцев, вайнахов, корейцев. Казахская степь — внезапно — встречала ссыльного или эвакуированного тёплыми объятиями, давала ему неожиданные возможности, сама обогащалась всем, что можно было от него взять — главным образом — знаниями, и оставляла их в своей памяти, в архитектуре ли, в науке, в жизни.
Или возьмём Казахстан позднесоветский: далёкий от Центра, не так сильно зацензурированный, с битломанами в Алматы и полузабытыми посёлками на границе пустыни, где, кажется, и о Советской власти не очень то и знали, а если и знали, то не очень много.
Или же Казахстан современный — кризисный, терзаемый сомнениями и многовекторностью (более похожей на беспринципность), ценами на нефть и воровством, тоталитарным прошлым, авторитарным настоящим и неизвестным будущим, продолжающий быть местом столкновения и примирения Европы и Азии.
Выходит, с материалом тоже всё в порядке, если не лениться и просто оглянуться вокруг — опыта, важного для читателя, вопиющего о художественной рефлексии и при этом никак не охваченного авторами, в Казахстане хватит на добрые несколько десятилетий.
Нет пророка в своём Отечестве? Такая постановка, пожалуй, близка к правде. История собственно казахстанской литературы, не советской, неподцензурной, насчитывает уже 30 лет. Однако остаётся практически неизвестной не только широкому кругу читателей, но и самим авторам, которые живут и пишут в Казахстане, оставаясь, по меткому выражению Блока, «достоянием доцента», уделом архивариусов и филологов, бережно препарирующих казахстанскую прозу и поэзию, каждый на своей литературоведческой делянке. Кто исследует изменения форм, кто-то образы сна, кто-то пишет о постмодерне и деколониальной оптике — но всё это остаётся внутри узкоспециализированной аудитории, говорящей на своём, необходимом для науки, но «птичьем» для читателя, языке.
Данный опыт — попытка дать читателю некоторую общую картину того, как развивалась литература независимого Казахстана, рассказать об именах, институциях и тенденциях, о том важном, что случилось, и о том не менее важном, что, возможно, вот-вот произойдёт. Не претендую на всеохватность, надеюсь, что коллеги, прочитавшие этот текст, поправят и дополнят меня, и тем самым оживят разговор о казахстанской литературе, который, увы, весьма вял в последние годы, словно бы мы вновь оказались в литературном вакууме. Хотя это не так. Но именно с вакуума хочу начать этот разговор.
Распад Советского Союза, ставший неожиданностью для всех его граждан, означал и распад, как минимум, перестройку, практически всех существовавших культурных институтов. И в первую очередь это коснулось издательского дела. Миллионные тиражи литературных журналов конца 1980-х практически моментально сошли на нет, а книжный ассортимент кардинально изменился. Журнальное дело в течение нескольких лет пыталось встать на новые коммерческие рельсы, и многим это попросту не удалось; редакторский штат, как и вообще штат профессионалов, похудел, ряд профессий из весьма престижных перешёл в категорию нищенских, переводчики Пруста и Бодлера переводили дешёвую порно-литературу для газет, продававшихся на вокзалах, а знатоки великой, без скидок, американской фантастики — третьесортный фантастический трэш.
И это не хорошо и не плохо — так сложилось время и обстоятельства. Продолжить обеспечивать существование старой издательской системы, заточенной под обслуживание пропагандистской советской машины, было бы равно самоубийству: возвращённые в 1980-х имена и тогда открывшийся читателю поток несоветской литературы (разного качества) уже изменили и читателя, и пространство. Литература, наконец, вернула себе свободу от обслуживания системы, пусть и пожертвовав многими, кто ставил себе целью служение ей в предыдущих видах и формах. Занятие литературой снова стало полем игры между автором, читателем и издателем, без форы, заранее определённых статусов, туза в рукаве и товарища майора за стенкой. Безусловно, почти 60 лет существовавшая система не исчезла бесследно, её остатки и сейчас живы и пытаются перестроить пространство под себя, но нынешнего читателя уже не заставить ходить строем с томиком комсомольских стихов подмышкой.
Но если журнальная и издательская система, например, в России оправилась от шока достаточно быстро (всё же сказался не совсем забытый дореволюционный издательский опыт и опыт советского самиздата), то казахстанские авторы, как «старые», так и «новые», оказались на некоторое время в вакууме. Журналы «Нива» и «Простор» довольно настороженно относились к непонятным новым и несоветским авторам, о какой-то системной работе, связанной с литературным образованием в начале 1990-х и речи не шло, а сама изменившаяся ситуация сработала (может быть, и слава богу) на некоторый разрыв поколений. В частности — в отношении читательского опыта: то, что было прочитано новыми авторами, то, что стало для них важным и из чего складывался их культурный багаж, долгое время шло вразрез с багажом (пост)советских редакторов. Пространство требовало новых институций и способов существования писателя.
Центры притяжения. Наши люди
Ольга Маркова и Лиля Калаус — два имени, с которыми навсегда связана история казахстанской литературы 1990-х и 2000-х. Журналы «Аполлинарий» (1993—2008) и «Книголюб» (2001—2014), основанные ими, и издательства «Мусагет» (Маркова) и «Искандер» (Калаус) — стали центрами притяжения для нескольких поколений казахстанских авторов. Помню, как, попав в 2004-м в редакцию «Мусагета» держал в руках первый выпуск «Аполлинария», изданный на дешёвой желтоватой бумаге в 1993 году — свёрнутый в несколько раз лист, давший старт колоссальной 15-летней работе. То ли в первом, то ли во втором выпуске была опубликована воспринимающаяся сейчас немного наивной, но отчасти программная для журнала статья замечательного филолога Веры Савельевой «Бронзовый век литературы». Новые формы, новое слово, новые имена и встраивание их в широкий литературный контекст были основной миссией «Аполлинария», с которой он достойно справлялся вплоть до смерти Ольги в 2008 году.
Ольга Борисовна Маркова. Тонкая, почти прозрачная женщина в инвалидной коляске, для которой смертельную угрозу представлял простой сезонный грипп, подняла на своих плечах журнал, издательство, и открыла дорогу в литературу нескольким десяткам авторов, а сотням — дорогу в глубокое чтение, как своих, так и чужих текстов. Одновременно хрупкая и жёсткая, знаток людских слабостей, гениальный манипулятор и тонкий читатель. Человек-редактор, человек-издательство, человек энциклопедических знаний. Безжалостная и к себе, и к другим, осознававшая своё полное право на жёсткость, крайне редко открывавшая себя другим, хранившая образ то ли пифии, то ли жрицы Слова. Слово было её единственной любовью, ему она отдавала себя целиком и требовала того же от ближайшего круга общения. С ней было сложно, многие ломались об её взгляд и колкие редакторские замечания и бежали. Те, кто выстоял — стоят до сих пор. Через основанный Ольгой в 1999 г. литературный семинар, проводившийся дважды в год для алматинских авторов и раз в год для писателей из регионов прошло несколько сотен молодых и не очень людей, пробовавших себя в письме и называвших себя поэтами. Сложно назвать современного казахстанского автора, который не был бы хоть как-то связан либо с журналом и курсами Ольги — «мусагетовцами» (по названию издания) — или же с Лилей и «Книголюбом». Михаил Земсков, Айгерим Тажи, Илья Одегов, Ербол Жумагулов, Юрий Серебрянский, Вадим Гордеев, Марат Исенов, Елена Зейферт, Тимур Исалиев, Мария Вильковиская, Иван Бекетов и сам автор этого очерка, служивший редактором в «Аполлинарии» в 2005 и 2006 годах — это лишь часть списка «мусагетовцев» или части «Новой волны казахстанской литературы», как называли этих авторов в СМИ нулевых.
Противовесом (но не антагонистом) постмодернистскому, нацеленному на авангард, игру, эксперимент и связь с неподцензурной литературой «Аполлинарию» стал «Книголюб» Лили Калаус. Из аналога «Книжного обозрения», газеты, «Книголюб» быстро стал журналом, публикующим и стихи, и прозу. Более консервативным в отношении как поэтических публикаций, так и прозаических, при этом с довольно обширной долей критических и литературоведческих текстов, коих в «Аполлинарии», выходившем раз в квартал, откровенно не доставало. Тогда, в середине нулевых, могло показаться, что это два почти непересекающихся и даже противостоящих друг другу круга авторов: в Союзе писателей Казахстана «мусагетовцев» едва ли не в открытую называли сектантами и каждого второго считали enfant terrible, опасливо озираясь, если не повезло оказаться в одном пространстве; довольно сдержанно и даже тепло при этом относились к кругу авторов «Книголюба». Но по прошествии полутора десятков лет очевидно, что это некоторое искажение, связанное скорее с бескомпромиссностью наиболее ярких и молодых «мусагетовцев» — круги вполне себе пересекались и не только на литературных мероприятиях, но и за банальным распитием горячих или горячительных напитков в алматинских кафешках-полуподвалах и беседами о литературе, на этих границах рождалось взаимодействие и диалог, которые нашли продолжение и в текущей ситуации, о которой будет рассказано чуть ниже.
Отдельным памятником советскому периоду стояло почти всё это время официальное издание Союза писателей — алматинский «Простор», достойно державшийся, пока его главредом был Вячеслав Киктенко, но затем сильно снизивший планку под руководством Валерия Михайлова — порой до уровня зарисовок в духе эпохи застоя о тракторах и посевных. Иногда казалось что «Простор» стал более кондовым и советским, чем при СССР, когда в нём реальным был шанс получить публикацию у непечатаемых советских авторов, например, удивительного и значимого для русской поэзии ленинградского поэта Геннадия Алексеева, непризнанного в тот момент, публиковали в «Просторе» в конце 1960-х. Бережно оберегаемым от любых новшеств «Простор» оставался с 2003 вплоть до середины 2010-х годов, когда его возглавил поэт и переводчик Кайрат Бакбергенов. Более-менее открытыми в тот период для литературы, выходящей за советские рамки были журнал Amanat Роллана Сейсенбаева и журнал Ауэзхана Кодара «Тамыр», который довольно быстро сделал шаг в сторону от собственно литературы к философии и литературоведению. Но связи и этих изданий с волнами молодой казахстанской литературы были весьма случайными и непрочными, именно поэтому при разговоре о литературе того периода в первых рядах всегда будут стоять издательства Марковой и Калаус.
Все вышеописанные круги связывал Виктор Владимирович Бадиков, литературовед, исследователь билингвизма и отношений писателя и власти, втайне — поэт, единственная книга стихов которого была издана посмертно. Позволю себе автоцитату и повторю мысль о Бадикове из одной из своих статей: «Он служил своеобразным мостом между Союзом писателей, “Новой волной” и теми, кто с усмешкой называл первых старпёрами, а вторых — талантливыми недоучками. Находил возможность связать всё более расходящиеся национальные литературы Казахстана, заставить поколения не только знать друг друга, но и соседствовать на одних страницах и в одном пространстве не отрицая друг друга. Исследуя границы между побуждением и принуждением к письму, границы языков, столкновение и смешение культур, проблему культурного билингвизма (его термин), он сам стоял где-то ad marginem, был перевозчиком между литературными мирами, которые стараются изолироваться друг от друга. И все те небольшие связи, которые до сих пор работают и худо-бедно держат казахстанские литературные поколения в осознании общего пространства, возникли во многом благодаря Бадикову».
«Наш человек», — это фраза Бадикова, которой он объединял других. «Наши люди», — говорил он, — насмотревшийся и на советскую цензуру, и на современную ему литературную грызню. Искал общие ценности вместо камней преткновения и призывал к этому других. После его смерти эту функцию частично взял на себя Дюсенбек Накипов — дикий поэт, талантливый прозаик, талантливый хореограф и невероятно яркая фигура в целом. Знамя Бадикова он старался нести вплоть до собственной смерти в 2021 году.
Поколения. Живые и мёртвые
Что стало с теми, кто писал в эти тридцать лет? Большинство осталось лишь на страницах журналов в библиотеках. Алкоголь, эмиграция, смерть, выбор в пользу приличной человеческой жизни вместо эфемерной работы со словом — десятки имён, вероятно, никогда не будут прочитаны никем, кроме литературоведов и сотрудников библиотек. Я говорю: «Поэт Евгений Абрамов». В ответ неизвестность. Говорю: «Вадим Гордеев», — в ответ — могильный камень и единственный выпущенный сборник рассказов. И это тоже не хорошо и не плохо, это данность, слова благодарности тем, кто сгорел или устал и тем, кто «поиграв в литературу» понял, что лучше быть читателем. Число писавших было огромно, дотянули не все, но в итоге в казахстанской литературе появилось и выжило несколько поколений писателей, продолжающих не просто работу со словом, но и весьма заметных внутри и за пределами Казахстана, меняющих культурное пространство.
Условно я хотел бы обозначить четыре поколения новой казахстанской литературы. Первое — те, кто входил в литературу в первой половине 1990-х. Многие имена остались лишь в библиографических справках. Из ярких и ныне живых и работающих назову поэтов Каната Омара и Василия Муратовского и прозаика Николая Верёвочкина («Русская премия» 2005 года за роман «Зуб мамонта»).
Рубеж нулевых дал нам начало той самой «Новой волны» — плеяда поэтов (называю не все имена, поскольку не хочу превращать текст в реестр): Марат Исенов, Ксения Рогожникова, Айгерим Тажи, Ербол Жумагулов и прозаиков — Тимура Исалиева, Дидара Амантая, Макса Величко, Вадима Гордеева, Михаила Земскова, Ильи Одегова. Последние два имени сложно было бы упустить, оба автора активны, издаются в Казахстане и России, их книги получают премии, последняя книга Земскова «Саксофон Гавриила» вышла в 2021 году.
Третья волна — авторы, начинавшие в середине нулевых. Поэты и эссеисты: Иван Бекетов, Владимир Воронцов, Мария Вильковиская, Руфь Дженрбекова. Поэты и прозаики: Юрий Серебрянский, Заир Асим; прозаики: Данияр Сугралинов (тогда звезда «Удафф.ком», а сейчас — популярный автор романов в жанре ЛитРПГ), Сергей Алексеёнок, Стас Анисимов. Где-то здесь вновь начинает свою литературную историю совершенно отдельно стоящий Равиль Айткалиев, невероятной строгости поэт и столь же невероятно тонкой иронии прозаик.
Четвёртый этап (мы сейчас в нём), тесно связан с Открытой литературной школой Алматы (ОЛША), пришедшей на смену курсам «Мусагета» после смерти Ольги Марковой и переводческой работой Ардака Нургазы (о нём чуть ниже). В этот период имён ещё больше: Ануар Дуйсенбинов, Тлек Ырысбек, Абзал Сулеймен, Зоя Фалькова, Орал Арукенова, Валерия Макеева, Ольга Малышева — только часть. Происходит столь долгожданное сближение современной литературы на русском и казахском языках. Фестиваль «Полифония», открытый в 2014 году, впервые за многие годы не просто поставил на одно общее поле существовавших до этого параллельно русско- и казахоязычных авторов, но и заложил основы для переводческого взаимодействия, реализовавшегося в последние три года. Русские и казахские авторы и переводчики нашли друг друга. Переводы современной казахской поэзии и прозы на русский, казахской русской — на казахский/ стали не эфемерной мечтой, а частью реальности, пусть пока этот процесс и находится в самом начале. Отдельно стоит отметить роль Ардака Нургазы, не побоюсь пафоса, переводчика-подвижника (и талантливого поэта), практически в одиночку сдвинувшего дело с мёртвой точки, начавшего с переводов на казахский язык англоязычных поэтов-модернистов, затем основавшего переводческий семинар и сайт, на котором публикуются новые переводы на казахский с различных языков, эссе и критика, а также присутствует англоязычный раздел. Тут, безусловно, нельзя не сказать и о параллельно развивавшемся, пусть и менее независимом и более официальном, но также значимом, литературном проекте при МИОР РК под названием «Литературный портал». Появившийся в 2013 году сайт, к которому так или иначе впоследствии имел отношение ряд фигурантов «Полифонии-2014» (как авторы или же как консультанты).
На границе
Эти поколенческие разделения, повторюсь, весьма условны, — в них нет ни определяющего возрастного признака, ни большой близости поэтик. Все названные мной авторы максимально различны по своему культурному опыту, основам и литературным столпам, на которые они опираются. Но есть одна неприметная на первый взгляд особенность, которая связывает их в одно: главная черта современной казахстанской поэзии и прозы — незамкнутость, открытость. Они не замкнуты ни на одном языке, ни в одном пространстве (география поэта в 21 веке вообще критерий весьма сомнительный), ни на великих литературах. Пространство и история сложились так, что для современного казахстанского автора нет одной главной литературы: великой русской, великой английской — никакой единой великой. Он живёт в рамках большой разноязыкой литературы, по меткому выражению Сергея Завьялова. Даже если сам это не вполне проговаривает себе.
Это — существование на границах языков и культур — и позволяет говорить о потенциале, который, я надеюсь, будет реализован в рамках премии «Меценат», для которой этот текст написан.
